Отделы музея: Музей истории ННГУ | Зоологический | Этнографический | Археологический | Фондовый | Сектор истории радиофизики | Отдел виртуальных программ | Музей науки ННГУ "Нижегородская радиолаборатория"| Информационных технологий| Музейной педагогики| Реставрационная лаборатория
Новости! | История ННГУ | Выставки | Экспозиция | Фонды | Экскурсии | Экспедиции| Деятельность | Пресса| Информация| Журнал"Нижегородский музей"| История НРЛ

Журнал Нижегородский музей

Журнал 9-10 Журнал N15":
Тема номера "Музеи нижегородской глубинки"

К сведению!
Нижегородский музейный центр провел в мае 2008 года в г. Урене семинар-тренинг "Музейное образование: новые реалии, современные технологии".

Главный редактор журнала "Музей" Е.Б. Медведева и известный специалист в области музейной педагогики М.Ю. Юхневич познакомили участников семинара-тренинга с самыми современными технологиями музейных коммуникаций, с опытом организации музейных диалогов с публикой ведущих зарубежных и отечественных музеев. Предусмотренные программой семинара тренинги показали активную готовность нижегородских музейщиков к внедрению в свою практику этих технологий, а многие уже давно успешно ими пользуются.

Для столичных специалистов и многих нижегородцев стало открытием существование и активная плодотворная деятельность провинциальных музеев, с которыми они познакомились в ходе семинара. Уренский народный исторический музей, Тоншаевский краеведческий музей, Краснобаковский исторический музей, Ветлужский краеведческий музей принимали в своих залах коллег.

И в каждом музее были свои "изюминки" и свои находки, у каждого музея участники семинара увидели "свое лицо", несмотря на то, что в каждом из них есть общие для северных районов Нижегородской области старые орудия труда, предметы домашнего обихода. Важно, что в этих музеях работают замечательные творческие личности, "без страха и упрека" служащие своему музею и своей любимой публике, которую постоянно надо удивлять, просвещать, взаимодействовать с ней так, чтобы люди еще и еще приходили в музей и получали от него удовольствие, духовную поддержку, открывали для себя новые горизонты

А.Ю. Москвин
Казанские находки нижегородских рукописей

Любой студент-историк первого курса прекрасно понимает, что история зиждется не на учебниках и не на сообщениях пожелтевших газет (когда они были), порою лживых и пристрастных, а на первоисточниках. Это могут быть фотографии, фонозаписи воспоминаний, археологические находки, но чаще всего это бывает слово писаное. Нет письма - нет истории, так уж примерно установилось. Что толком мы знаем о наших предках до принятия ими христианства и распространения византийской книжной культуры? Только то, что не поленился сообщить Нестор-летописец. В нашей области дата начала истории смещается еще на пару веков и начинается, собственно говоря, с 1221 года. Как жили до того марийцы, мордва и мурома на наших землях, в каких богов верили, каким царям повиновались - бог весть.

Негусто у нас и с более поздними источниками. Страницы летописей и хроник были изданы, изучены и всесторонне обследованы еще в эпоху Мельникова (Печерского). Фономатериалов не сохранилось, черепки из раскопок молчат. Поэтому для установления отдельных фактов нашей с вами истории важен каждый документ, каждый источник - и чем древнее он, тем историку милее. От XIV и XV веков не уцелело почти ничего, от XVI века - очень немного, и это немногое по большей мере издано ("Арзамасские поместные акты", хрестоматия документов Анпилогова и пр.). Остается век семнадцатый - весьма интересное и занятное время. Нижегородский музей N 15. 2008

Летописи в это время если где и писали, то только в Сибири да в Белоруссии. Газет еще не было, а если и были, то исключительно для царского обихода (я имею в виду "Вести-Куранты"). Книги печатались только религиозные. Что сообщили в своих творениях немногие иностранные путешественники, типа Адама Олеария, то и хорошо. Наши же письменные источники, в частности по истории нашего края, были исключительно бытовыми. И создавались они не для нас, для потомков, а для собственных нужд живших в то время людей.

При первых царях из династии Романовых в России была достаточно эффективная система государственного управления, должная бы оставить нам массу всевозможной документации. В центре существовали приказы, на местах - канцелярии воевод, поместные избы и прочие государственные учреждения, при которых состояли писцы, в чьи обязанности входило вести делопроизводство. В результате их деятельности скапливались десятки тысяч рукописей-столбцов экономического и судебного, по большей мере узколокального содержания, изучая которые дотошный историк может узнать из первых, так сказать, рук многое из того, что ранее было неведомо. Однако же не все так просто, как могло бы показаться, на тернистом и многотрудном пути установления исторической истины исследователя подстерегают две сложные проблемы.

Первая из них - это особенность древнего письма. Не принимая в расчет изменения языка за четыре прошедших века (хотя и это может составить трудность), сразу скажем, что неопытный человек, взяв в руки древний документ, мало что в нем разберет. Чтобы научиться читать деловой почерк того времени, так называемую скоропись, нужно учиться по крайней мере год, причем под руководством знающего специалиста, по специальным пособиям (отметим в этом плане книги М.Н. Тихомирова 1970 года издания и Л.В. Черепнина 1956 года издания. Наука эта хитрая называется "русская палеография". Но даже и после этого желающий работать с документами XVII века "вживе" многие годы не будет читать их (особенно личные имена и географические названия) уверенно - ведь и в XVII веке, как и теперь, у разных людей был различный почерк, не всегда четкий, вдобавок нужно сделать скидку на полувыцветшие чернила, обгоревшие, измочаленные или подмоченные края столбцов (свитков), не всегда ясную техническую терминологию, полуграмотность писавших, отсутствие у них культуры речи, непонимание и незаинтересованность в записываемом (писали часто со слуха): Одним словом, проблем масса.

На местах порою есть такие документы, но нет специалистов, желающих и могущих напрягать зрение и ломать над ними головы, а посему документы эти лежат мало что непрочитанными, а и просто не идентифицированными на музейных и архивных полках. Ясно, что XVII век, а кто, что и по какому поводу написал - неясно. В Москве, где располагались основные приказы и куда документы эти свозили возами с мест, проблема эта еще обостряется - их там в наличии сотни тысяч свитков (в основном в ЦГАДА - Центральном государственном архиве древних актов), но немногие знающие сотрудники с ними попросту не справляются. Для удобства пользования и хранения сотрудники ЦГАДА как-то решили размотать все свои древние свитки и сложить их "гармошкой" - даже на эту механическую в общем-то работу ушли два десятка лет. О том, чтобы проводить какие-то исследования по ним, чтобы что-то читать, не было даже и речи - тысячи неизвестных, не прочитанных, не опубликованных никогда и никем документов лежат в Москве и ждут энтузиастов, которыми можете стать и вы, дорогой читатель. Ведь если вы думаете, что до революции ими много занимались (и было много людей, способных ими заниматься), то глубоко ошибаетесь. До революции искали отдельные документы о войнах, о знаменитых родах, о славных завоевательных походах и пр., а обычные, тысячами попадающиеся дела о том, как дьячок А. набил морду прихожанину Б. и за то неделю отсидел в холодном подвале, оставляли как-то на потом. Вскоре вы увидите, как и такие вроде бы ничем не примечательные дела в массе своей при умелом подходе историка и лингвиста могут приносить ценные выводы. При коммунистах опять-таки немногие занимающиеся этим делом исследователи искали там документы общероссийской значимости (например, в делах Посольского приказа) либо иллюстрации к диссертациям о положении крепостного крестьянства в N-ской губернии, используя отдельные дела из массива и оставляя в стороне основную массу. Сложное, долгое и муторное дело это - ворошить рукописные столбцы XVII века.

Приведу такой случай: когда архивисты ЦГАДА (страшно неблагодарная, но какая нужная профессия) разматывали для складывания "гармошкой" одно из дел, из складок ветхой бумаги выпал: мумифицированный человеческий палец. Этим конкретно делом заинтересовались, выделили его из массива и подняли на прочтение. Оказалось, где-то на селе крестьяне вышли косить то ли свой, то ли чужой луг. Увидев это, подтянулись соседи. Началась драка косами, и кому-то сгоряча отрубили палец. Этот палец высушили на печке и в качестве вещественного доказательства примотали к делу. Такой столбец был один, он сам заставил себя прочитать - при том что десятки тысяч остались непрочитанными.

Вторая проблема сложнее - это проблема сохранности исторических источников. В Москве здания приказов были каменными, в провинции же по большей мере деревянными. Потому и свозили порою архивы в Москву на телегах (наши предки понимали уязвимость отечественной истории перед "красным петухом"), чтобы они дошли до нас. И если в Москве дел тьма, а читать некому, то в провинции - и дел почти нет (либо сгорели, либо увезены), и читать, естественно, тоже некому. Покуда не сыщется фанатик или энтузиаст. Когда же он находится, мы внезапно узнаем то, о чем и подумать раньше не могли - так, лет двадцать назад в каких-то старых приходно-расходных холмогорских книгах ищущий совсем другое исследователь обнаружил случайно автографы юного Ломоносова, заверявшего показания своих неграмотных односельчан. Тысячи, десятки и сотни тысяч ветхих архивных дел ждут новых Ломоносовых:

* * * Началась наша нынешняя история с того, что осенью 1847 года архиепископ Иаков в подвалах нашего Печерского монастыря обнаружил среди мусора и хлама старый кованый сундук, в котором содержалось около 2000 таких вот столбцов. Находкой заинтересовались, о ней сообщали "Нижегородские губернские ведомости" N 47 за 1847 год. Редактором неофициальной части "Ведомостей"[1] тогда был П.И. Мельников (А. Печерский), который умел в совершенстве читать по-древнерусски. Документы начали разбирать, присоединив к ним немногое из того столь же старого, что отыскалось в архивах Нижегородской городской думы и Балахнинского городового магистрата (например, Писцовые книги Балахны 1674-1677 годов, Сотная грамота Балахны 1620 года были не в монастыре, а там). В 1848-1850 годах 143 наиболее интересных документа из этих 2000 опубликовали на страницах наших "Губернских ведомостей", с некоторых же остальных в 1854 году иеромонах Макарий, известный знаток и исследователь местных церковных древностей, снял копии, а оригиналы отослали в Москву, в Императорское Археографическое общество, где они после всяческих проволочек были напечатаны в 1875 году во 2-м томе "Русской исторической библиотеки". Еще 333 документа из того сундука, датируемых 1598-1739 годами, удосужился опубликовать ярославский краевед А.А. Титов в вышедшем в столице в 1898 году 514-страничном томе, озаглавленном "Акты Нижегородского Печерского Вознесенского монастыря". Тираж был едва ли более 500 экземпляров, и книга эта теперь библиографическая редкость.

Под существующие уже древние документы в 1849 году по инициативе П.И. Мельникова (А. Печерского) организуется Временная комиссия для разбора древних актов [2], главная задача которой расшифровать и издать все найденное в виде сборников. Однако сделать этого не смогли: летом 1850 года министр внутренних дел Л.А. Перовский переманил Павла Ивановича в Санкт-Петербург, тот подумал-подумал и за большее жалованье согласился. Дело издания нижегородских актов продолжил Макарий. Дело шло туго - помимо естественных проблем, связанных с самими документами, зачем-то понадобились какое-то особое цензурное разрешение, новые шрифты, умелые наборщики. Ктому же председатель комиссии, "свадебный генерал" и нижегородский военный губернатор М.А. Урусов, разбиравшийся в древней скорописи как свинья в апельсинах, не видя особой нужды ворошить прошлое, всячески затягивал дело. В 1852 году Макария перевели в Пермскую духовную семинарию, а последний активный член комиссии М.П. Веселовский уехал в Питер. М.А. Урусова перевели в Витебск, престарелый священник С.А. Добротворский скончался. Все это имело место в один и тот же год.

Коллекция неотправленных в Москву свитков провалялась в небрежении в шкафу бывшей комиссии до 1865 года, пока заведовать ею не назначили чиновника Тихонравова. Он попытался, как умел, описать свое хозяйство и обнаружил недостачу 264 важнейших документов, в том числе сотных грамот Нижнего Новгорода, Арзамаса, Балахны, "Нижегородского летописца". Как известно, в России одни крадут все, что другие плохо кладут, в том числе важнейшие свидетельства отечественной истории (в конце концов, и в 1865 году во что-то селедки на Средном рынке нужно было заворачивать - почему бы не в "Нижегородский летописец"?). Опись до конца не была завершена, Тихонравова за что-то отстранили, а документы передали в 1867 году в Статистический комитет под крыло маститого краеведа А.С. Гациского, а затем зачем-то в гимназию. В гимназии, надо думать, это хозяйство тоже было не очень к чему, а своей архивной комиссии еще не было, поэтому кто-то шибко умный из местных в 1879 году додумался послать все уцелевшее в Казань, где был университет. Тогдашний директор нашей гимназии К.И. Садоков, чтобы не отвечать ни за что, готов был с радостью передать ненужные ему в учебном процессе ветхие бумаги хоть на Луну. Как водится, составили формальный акт передачи, один экземпляр которого остался в Нижнем[3].

Весной 1879 года сундук со свитками прибыл в Казань. Принимавшая сторона тотчас же отметила, что сопровождавшая его опись была составлена очень неграмотно и напоминала скорее реестр рыботорговца, чем стиль архивиста. На следующий год уже силами казанцев была написана еще одна опись, где наличествует 118 позиций того, чего позже уже не оказалось. Понемногу чиновнички разбазаривали нашу историю. Исчез большой корпус арзамасских судебных документов конца XVII века: челобитные, поручные грамоты, следственные дела, а также немалая подборка царских грамот нижегородскому и балахнинскому воеводам по вопросам землевладения и сбора налогов.

Впрочем, может быть, эти вещи все-таки уцелели и до сих пор хранятся в отделе рукописей Казанского государственного университета, но там традиционно поддерживается такой "порядок", что, чтобы выявить все нижегородское, пришлось бы бумажку за бумажкой просмотреть около 10 тысяч единиц хранения, ибо все каталоги и инвентарные книги, мягко говоря, "недостаточно совершенны". Часть исчезнувшего могла быть в 1896 году возвращена к нам в Нижний, но что куда попало - никто не знает, потому что и возвращали документы, так же как и принимали, кучей и разве что не на вес.

Более того, отысканные наконец-то казанскими архивистами, о чем речь еще впереди, нижегородские документы из университетской библиотеки почти не отражены в составленном в 1880 году чиновником И.П. Загоскиным каталоге, что может значить лишь то, что каталог был им не доведен до конца, а также что про содержание тех старинных бумаг НИКТОв нашем городе не знает и не знал. Впрочем, и этот каталог состоял частично из формулировок типа: "Столбцы, заключающие в себе царские грамоты балахнинским воеводам по разным делам 7203 года". Никто в Казани никогда с этими актами, естественно, не работал.

В 1887 году в Нижнем, наконец-то, была создана своя губернская ученая архивная комиссия (НГУАК), где в 1893 году вспомнили об отправленном в Казань сундуке рукописей и захотели вернуть его назад. Штук шестьсот рукописей нам вернули в 1896 году, но и в Нижнем, и в Казани знали, что это - далеко не все. Члены нашей НГУАК предприняли несколько попыток докопаться до содержания изрядно подтаявшей за полвека коллекции, из которых ничего особо путного не вышло - пресловутая русская палеография эпохи дьяческой скорописи надежно защитила документы от усилий доморощенных архивистов-самоучек.

В первые два десятилетия ХХ века, пока эта история с сундуком окончательно не подзабылась, нижегородцы не раз напоминали казанцам, что тем неплохо бы навести порядок в своих закромах, но все это было лишь благими намерениями. В 1930 году, во время тотального разгрома краеведческих организаций по всей России, казанскую комиссию прикрыли, а все ее хозяйство кучами свалили в Национальной библиотеке Татарстана. В 1932 году зачем-то и ее расформировали, передав ветхие рукописи местному университету (КГУ).

Древнерусскими актами в КГУ занялся в 1933 году некий М.А. Васильев, однако вскоре (в 1937 году) он был вынужден уйти из этой организации вследствие неведомых нам, да и неважных теперь уже классовых склок (кажется, открылось его непролетарское происхождение). Он начал с нумерации случайно уцелевших актов, причем делал это вперемешку, проставляя номера механически, объединяя сотни листов разного содержания в один том, перемешивая по собственному разумению папки. Впрочем некоторую часть документов он описал вполне добросовестно (что успел). А успел он обработать до 45% тогдашнего рукописного фонда, описывая их к концу своего срока пребывания у дел все менее и менее подробно, давая актам такие характеристики, что из этого никак не понятно, содержатся ли в том или ином деле листы из нижегородского сундука или нет. После изгнания Васильева из науки дело застопорилось еще на 30 лет.

Довести до конца инвентаризацию рукописного фонда КГУ удалось лишь к середине 1960-х годов, причем занимавшиеся этим специалисты (татары по национальности) интересовались в первую очередь востоковедением, а русские рукописи оставляли на потом. В 1970-е годы к поискам приступили профессор Казанского университета И.П. Ермолаев и его ученики, но и они искали в первую очередь документы по истории Казанского края, некоторые из которых были даже подготовлены к печати и изданы. И лишь в середине 1990-х годов руки у казанцев дошли до "всего прочего". Студент А.Ю. Хачко был назначен ответственным за 129 выявленных документов нижегородского происхождения. Человеком он оказался дотошным и неглупым, и в результате пятилетнего примерно труда написал и защитил в 2001 году при КГУ диссертацию на тему "Казанская коллекция нижегородских рукописей XVII в.". На нее я случайно наткнулся в Москве, в фондах Росийской национальной библиотеки (бывшей Ленинки); заинтересовался, заказал и решил заодно уж и подробно законспектировать, чтобы познакомить с результатами исследований молодого казанского историка тех, ради кого, собственно говоря, он и старался - вас, уважаемые земляки. Известно ли кому-нибудь в Нижнем про факт существования этой диссертации, я, право, не знаю, хотя университетские историки должны бы вроде знать. По крайней мере, в наших газетах, которые я просматриваю достаточно систематически, на эту тему ничего не было. Значит, нужно сделать так, чтобы было.

* * * Самой старой хронологически важной рукописью казанского собрания является Книга купчих записей на недвижимость по городу Нижнему Новгороду, начатая 17 сентября 1602 года и оконченная 8 августа 1603 года. Числится она в Казанском университете как единица хранения 1835, листы с 23 по 156. Давайте, при помощи А.Ю. Хачко, откроем ее и посмотрим, что же это такое.

Оказывается, при царе Борисе Годунове (как и раньше, и позже) существовал такой порядок, что при каждой купле-продаже недвижимости составлялся акт, где подробно расписывались характеристики недвижимости (дома, двора, лавки), указывались имена продавцов и покупателей, а также свидетелей законности сделки. По закону царю в казну шла пошлина в размере 1,5% со стоимости дома или огорода. Естественно, что такие книги существовали в одном экземпляре, зато на каждый год. Волею судеб же уцелела лишь эта одна. После уплаты пошлины покупателю на отдельном листе выписывали составленную по всем правилам купчую, а на случай, если та потеряется или сгорит, а также для контроля, все данные заносили в регистрационную книгу: имена продавца и покупателя, описание места нахождения недвижимости, описание самого продаваемого объекта с указанием цены, обязательство продавца "не вступаться" в продаваемый им объект, т.е. полностью прекратить фактическое владение и пользование им начиная с момента продажи.

Всего в уцелевшем томе, сохранившимся не с начала и не до конца, сплетенного с другими листами постороннего содержания, находится 135 записей. Год в допетровской Руси начинался 1 сентября - так что считайте сами, сколько листов в начале и в конце утеряно. На тот момент в богоспасаемом граде Нижнем стояло около 2000 дворов, в которых проживало до 10 000 человек населения[4]. В книге упоминается 698 имен нижегородцев, в том числе 638 мужских. 513 человек из их числа являлись домовладельцами. Для 242 лиц писцы и дьяки указали общественное положение - 154 из них были посадскими людьми, 30 - подьячими, 18 - попами, 11 - ямщиками, 6 - крестьянами, 3 - служилыми иноземцами, 2 - пушкарями. Списки имен столь старых имеют особое значение для реконструкции истории русского именослова - но об этом мы поговорим в другой раз. На обороте л. 49 этой книги, известной Мельникову (А. Печерскому), бегло читавшему подобного рода вещи, упомянут некий "Кузьма Захарьев сын Сухорук" (запись от 24 ноября 1602 года), бывший в то время владельцем дома "на Никитской стороне". В 1852 году П.И. Мельников (А. Печерский) в журнале "Москвитянин" опубликовал статейку об этой находке, озаглавив ее: "Как звали Минина. Купчая 1602 года". Затем нашлись критики этой версии (А.Я. Садовский в 15-м томе трудов НГУАК), и, в конце концов, историки решили до поры до времени считать спасителя Отечества Кузьму Минина и некоего Кузьму Сухорука разными людьми.

77% купчих, дошедших до нас в этом растрепанном томе, - фиксации сделок по продаже дворов, причем за год было продано 5% суммарной городской жилплощади, что очень много. Столь разительные результаты объясняются страшным голодом 1601-1603 годов, когда "по Москве прошли тысячи людей, съели всех собак, съели лошадей", а чтобы дать работу голодающим безработным, царь распорядился класть в Московском Кремле колокольню Ивана Великого ("и до новой ржи и до хлебушка башня выросла до полнебушка", как писала замечательная поэтесса Н. Кончаловская в книге "Наша древняя столица"). Средняя цена нижегородского двора составляла 5 рублей 38 копеек, максимальная - 60 рублей, минимальная - всего 40 копеек. Тогдашняя серебряная копейка представляла собою монетку размером в копейку нынешнюю, рыночная цена которой у современных коллекционеров, в зависимости от сохранности, 10-20 рублей. Таким образом, все приводимые цены нужно умножать примерно в 1000-2000 раз и помнить, что речь идет в основном о завалюшках-засыпушках с соломенными крышами, земляными полами и покосившимися саманными стенками. Точные размеры двора приводятся в купчих редко, всего шесть раз: в этом плане показательно, что двор размером 4 на 5 саженей стоил по тогдашним ценам 60 алтын (1 рубль 80 копеек, алтын - монета достоинством в три копейки). При 26 продаваемых дворах имелись сады; средняя цена двора с садом составляла четыреста лет назад 13 рублей 87 копеек. Отдельно полсада оценивались в 5 рублей, огород около 900 квадратных метров (20 на 10 саженей) - всего в 2 рубля.

Инфляция в XVII веке была не столь заметна (о попытке введения медных денег, кончившейся Медным бунтом, мы промолчим), так как все расчеты производились по весу на серебро, а вот рост цен был порядочным. По данным других документов, в 1640-е годы городская лавка стоила уже 40-100 рублей, а в 1689 году за полдвора было уплачено 75 рублей. Если умножить эти цифры на тысячу, получатся достаточно приличные суммы.

Жилищем простым нижегородцам эпохи молодого Минина чаще всего служила изба; в 9 случаях продаваемые избы имели вторые этажи - так называемые горницы. В четырех случаях на дворе стояла еще одна, вторая изба, в 46 случаях - холодная летняя клеть, в двух случаях - некий "лубяник". К избе или клети могли быть пристроены сени (19 случаев) или "пристен" (9 случаев).

Другие продававшиеся в тот год сооружения - это бани (43), погреба (27), сенники (14), конюшни (3), амбары (3) и даже один шалаш - кому-то, видимо, приглянулся и он. Попутно мы узнаем, что на 8 дворах высились летние печи для приготовления пищи. По одному разу меняли хозяев дубница (где дубили кожи), мост, ледник, жерновой стан, чулан, хлев, овин и колодец. Видимо, в то время в нашем городе запросто можно было стать хозяином частного моста (вероятно, выстроенного над ручьем где-нибудь в оврагах). Город в то время административно делился на четыре части - кремль, Верхний, Нижний посады и Кунавино. 54 купчих были совершены на дома в Верхнем посаде, 23 - в Нижнем, 13 - где-то в городе, одна - в деревне Заборье. Есть такая и сейчас - расположена за городом Бор, на луговой стороне Волги. Та или не та - трудно сказать. Если та - смело может праздновать свое 400-летие, в точности всей сообщаемой в диссертации информации казанские историки-археографы ручаются.

В десяти случаях за тот год нижегородцы продавали-покупали лавки для торговли. Средней ценой лавки было 5 рублей 31 копейка, максимальной - 14 рублей, минимальной - 69 копеек. Размеры лавок колебались в пределах полутора-трех саженей (т.е. от 3,24 до 6,48 м). Не гнушались в свободное от божественной службы время торговать и пастыри духовные - 26 сентября 1602 года братья Софрон и Бажен Васильевы, дети Немовы (мы бы сказали Софрон и Бажен Васильевичи Немовы) купили за 3 рубля 75 копеек лавочное место с двумя полками в Рыбном ряду у старицы Зачатьевского монастыря Венедихты. 6 июля 1603 года Дудин монастырь купил пол-лавки в Большом Сапожном ряду у священника церкви Александрийских чудотворцев Афанасия и Кирилла по имени Василий, Михайлов сын.

В октябре 1602 года Дмитрий Семенов сын Хаустов продал Смирнову Ильину сыну свой амбар за 12 рублей, что было вдвое дороже среднего городского двора. Высокая цена на это бревенчатое складское сооружение, по-видимому, объяснялась тем, что он был очень удобно расположен - прямо на берегу Волги, близ гостиного двора. За "избу-пирожню" (в ней либо выпекались пироги, либо была закусочная - по прошествии стольких лет уже трудно сказать точнее) посадский человек кисленик Федор Федосеев сын взял у Павла Архипова сына Черного три рубля с четвертью.

Важной частью хозяйства нижегородцев были расположенные на низинном берегу Волги загородные сенные угодья, что тянулись от устья Линды до устья Везломы, занимая площадь в 611 десятин[5]. Многие горожане имели там собственные участки, которые называли на языке того времени пожнями. По законам того времени, собственность на эти пожни была номинальная, что отражалось и в терминологии - в документах чаще писали не о продаже пожни, а о том, что ее хозяин "ступился" (т.е. уступил ее) другому. Такую запись порядка ради именовали уже не "купчая", а "ступная", но заносили в ту же книгу. Всего за год мы имеем 8 "ступных" записей на борские пожни, цена на которые в среднем составляла 2 рубля 11 копеек.

Не мог обойтись Нижний эпохи Бориса Годунова и без мельниц, которые стояли на ближайшей к нему (если не считать Оки и Волги) крупной речке Линде, в нескольких местах перегороженной плотинами. Мельничное дело, несомненно, было прибыльным, однако обслуживать такую мельницу, даже небольшую, одному человеку было никак не под силу. Три имеющихся в нашем томе купчих показывают, что типичная мельница того времени находилась, как правило, в совместном владении 3-4 хозяев. Стоимость цельной мельницы составляла от 12 до 32 рублей.

Из общей массы достаточно скучного (если читать все подряд) чтива выделяются две не совсем рядовые записи. В обеих речь идет об объектах в ближайшей к Нижнему сельской округе. 6 марта 1603 года вдова Михаила Колесницына по имени Антонина отдала на оброк служилому писцу Лаврину Федорову сыну Морцову свое "прожиточное поместье в деревне Неволкове, а в Дуткине то же, да в пустоши в Малом Сурулове, по речкам Унроме, да в пустоши Маслове" на срок до своей смерти. Трудно точно сказать, где это было, однако на стр. 34 сборника документов Анпилогова упоминается "деревня Мокасова на речке Угроме". Речка эта теперь называется Угрюмка, рядом с которой располагаются села и деревни: Лачиново, Сергейцево, Сурулово, Виткулово, Макасово, Масленка, Волчиха - все это окрестности райцентра Сосновское в Березополье - районе, давно и хорошо заселенном русскими. Морозов обязался "до умеру" выплачивать Колесницыной "оброку на год по два рубли денег".

В том же месяце мордвин Истома Семенов сын Загайнов зять "ступился" Ромашу Инютину сыну "полвыти" земли и "со всем угодьем" в деревне Саврасовой (мордовское названье Сарадонье) - ныне это хорошо известная деревня Сарадон с очень древним, дофинноугорским, именем в Дальнеконстантиновском районе, в областях, действительно в древности заселенных терюшевской мордвой. Получил он за эту землю совсем ничего - 40 алтын (рубль двадцать) - видимо, сказалась удаленность деревни от Нижнего.

Первая запись имеет своим объектом поместную землю, которая учитывалась по тогдашним правилам не в уездной администрации, а в Поместном приказе, и по форме является не купчей, а оброчным договором, и если действовать по правилам, то подобного рода сделку можно было заключить тогда только в Москве. Вторая - дает очень раннее упоминание о существовании уцелевшей доныне деревни и представляет собою редкий документ об участии мордвы в экономической жизни края.

Новонайденная в Казани нижегородская Книга купчих записей на недвижимость очень хорошо дополняет данные ставших хрестоматийными купчих книг 1621-1629 годов, опубликованных в позапрошлом веке в 17-м томе "Российской исторической библиотеки". Сравнивая цены, мы приходим к выводу, что наибольшей ценностью в 1602-1603 гг. являлись объекты, владение которыми могло помочь хозяевам быстрее справиться с последствиями голода 1601-1603 годов (т.е. огороды, садовые участки, мельницы, торговые и складские помещения). Меньше ценились простые жилища, особенно крохотные дворы внутри кремля.

Вот сколько всего интересного о жизни наших далеких предков удалось пытливому взору почерпнуть из скупых и скучных на первый взгляд записей фиксации сделок купли-продажи недвижимости четырехсотлетней давности.

* * *

Осели в Казанском университете и два важнейших источника по истории Балахны - Сотная грамота 1620 года (единица хранения 1139, 294 листа) и прославленные Писцовые книги 1674-1677 годов (единица хранения 763, 292 листа). Второй из памятников был опубликован в 1913 году В. Рукавишниковым в первой части 15-го выпуска трудов НГУАК(10 страниц предисловия, 160 страниц текста), о нем даже существует литература, правда, весьма ограниченная - статьи в газете "Рабочая Балахна" от 2 апреля 1974 года и 30 августа 1984 года. Относительно Сотной грамоты никаких нижегородских публикаций найти не удалось - так что, может быть, до выхода диссертации А. Хачко в 2001 году она была вообще не известна историкам и краеведам.

Балахна занимала в нашей губернии в XVII веке особое место. Город, достаточно большой по тогдашним меркам, являлся центром уезда и подчинялся непосредственно приказу Большого двора. Управляли им также из Москвы. Причиною "взятия" Балахны в приказ явились, конечно же, соляные промыслы, облагавшиеся акцизом и очень важные для российской экономики того времени.

Это теперь мы берем соль оттуда, где ее легче всего взять - из Артема в Донбассе и Солигорска в Белоруссии. Оба этих места в XVII веке располагались на территориях, подчиненных Польше. Соляные озера Нижней Волги не были разработаны - ведь и сам Астраханский край присоединился к России всего лишь при Иване Грозном. Так что нашим предкам оставалось лишь несколько мест, где имелась соль - на верхней Каме, на Вычегде и у нас на Волге. Соль была дорога, и было ее мало, а использовалась она в основном для заготовки мяса и птицы на зиму. Однажды царское правительство перегнуло палку с регулированием цен на этот стратегически важный продукт - и результатом тому был Соляной бунт.

Основным занятием балахнинцев в первые века существования города было именно солеварение. Жило в Балахне тогда 4000 человек, что составляло примерно половину населения Нижнего Новгорода.

Обнаруженная в Казани Балахнинская сотная грамота представляет собою пространную выпись из дозорных книг 1617 и 1618 годов, составлявшихся Тимофеем Исканским и подьячим Семеном Копыловым, оформленную по просьбе посадских жителей во главе с земским старостой Терентием Обаниным. Подобного рода грамоты в XVII веке выдавали посадскому миру в качестве документа, удостоверявшего итоги последнего во времени писцового описания или дозора с тем, чтобы при уплате тягла и оброков не возникали споры относительно их размеров. Другими словами, сотная грамота - это та же дозорная книга, но с менее подробной проработкой статей.

Грамота эта представляет достаточно увесистый скорописный том в кожаном переплете, размером 192 на 154 мм. Своей бумаги в нашем отечестве тогда еще не выпускали, а пользовались в основном французской и голландской. Такая бумага обычно имеет водяные знаки, прекрасно датируемые, определяемые, каталогизированные и помогающие датировать недатированные иным способом документы. На бумаге Сотной грамоты мы видим водяной знак в виде бурбонской лилии с буквой "F".

Опубликованные в 1913 году Писцовые книги были составлены по царскому указу от 29 апреля 1674 года стольниками Парфением Павловичем Сомовым и подьячим Алексеем Ерофеевым. Этим чиновникам с помощниками было от царя поручено подробнейше описать город и посад, все церкви, дворы, торги и промыслы, отмежевать посадскую землю от владений соседних помещиков, обмерить и отграничить городские покосы и рыбные ловли. Нужно было точно определиться с тяглым населением (т.е. лицами, способными платить в казну налоги) и "заново положить их в сошное письмо" (т.е. пересчитать сумму налогообложения в соответствии с их возможно изменившимся имущественным статусом), чтобы "великому государю было прибыльнее и впредь постоятельно, а посадским людям не в большую тягость". Иными словами, Сомов и Ерофеев ехали из столицы в Балахну с целью провести полную инвентаризацию всего города и всех живущих в нем с целью оптимизации налогообложения. За прошедшие бурные годы многие померли не своей смертью, многие поразбежались, кто-то скончался от голода. На их место, занимая пустующие и выморочные дворы, поселялись бродяги, беглые крестьяне, иногородние лица. А так как в списках они не значились, то в большинстве своем ничего в казну и не платили. Разинщина миновала, и царская власть понемногу начала восстанавливать в многострадальном Поволжье порядок, а порядок в классово-сословном государстве - это в первую очередь учет и контроль. Основным принципом посошного обложения XVII века было "платите сколько можете", т.е. власть стремилась расклассифицировать своих граждан по "силе", или по их тяглоспособности.

Сомов и Ерофеев с подручными работали в Балахне около года, но переписать город до конца так и не успели. Новым указом от 18 июня 1675 года их зачем-то отозвали, а продолжить их дело препоручили новым писцам Миките Григорьеву Левашову и подьячему Борису Осипову. Самой поздней датой в книгах является март 1677 года, успела новая команда или нет закончить свою перепись в планировавшемся объеме - неизвестно.

Прибыв на место, московские гости расположились на одном из лучших дворов города и тотчас приступили к работе. Им выдали все имевшиеся в наличии в городских архивах документы, чтобы они имели возможность сравнить положение дел "на бумаге" с реальностью. Порыскав по полуистлевшим свиткам и погуляв по улицам, москвичи начали писать свой кондуит, начиная с крепости и заканчивая пригородными землями.

К сожалению, в грамоте описание самой крепости утеряно (утрачены первые три листа). Насколько можно судить по сохранившимся частям, в 1677 году деревянная балахнинская крепость имела двойные стены высотой в 3 сажени общим периметром в 483 и две трети сажени, рубленные из толстых сосновых бревен. В Балахне было девять башен, в том числе пять с проездными воротами. На башнях стояло 13 чугунных и медных пушек (в 1618 году вместо пушек были допотопные пищали, которые чаще мазали, чем попадали в цель). Стены крепости стояли ветхи, так как после Смуты они ни разу не были нужны (Разин, как известно, до Балахны не дошел) и подновлять их не было особого смысла. Ров, окружавший крепость, также пребывал в 1677 году в полузасыпанном, заболоченном состоянии.

Внутри крепости в то лето имелись две деревянные церкви - соборная Вознесенская и Печерская, а также приказная изба с пороховым погребом, воеводский двор, губная изба, три тюрьмы (по состоянию на 1620 г. две тюрьмы - разбойная и опальная). Третья тюрьма была женской. В 1618 году в кремле было 77 дворов осадных, 11 тяглых, 5 пушкарских, 8 пустых, 2 священнических, 7 дворов принадлежали служилым людям (палачу, пушкарям, воротникам, т.е. привратникам, стрельцам). Средняя площадь балахнинского двора составляла 83 кв. сажени.

Осадными внутрикрепостные дворы назывались потому, что они строились на случай возможной эвакуации владельца из посада, где у него был основной дом, в крепость, если разразится война. В ряде таких дворов жили дворники, поддерживавшие минимальный порядок, а 9 стояли запертыми и пустыми.

Посад тянулся рядом с городом (т.е. с крепостью) вдоль берега Волги. Балахнинская почва, как известно, песчаная, но очень заболоченная, поэтому строения стояли группами на возвышенных местах, вне всякого порядка. Кстати, ведущей гипотезой происхождения названия этого города является версия об образовании его из русского диалектного словечка балахна, что обозначает селение без деления на улицы, с домами, выстроенными как попало. Порой болота подходили в Балахне к самым порогам. Названия "улиц" (т.е. групп домов) давались по ближайшей приходской церкви. В 1618 году их в городе было 21 (все деревянные) да 2 монастырские - женская Христорождественская и мужская Покровская. На территории Покровского монастыря был сооружен каменный Никольский собор, построенный в XVI веке в честь победы русского оружия под Казанью. Имелось еще 6 "мест церковных", т.е. пожарищ на месте былых церквей, сожженных казаками в годы Смуты. При многих церквах существовали так называемые "кельи" (общим числом 77), где ночевали нищие. В 1670-х годах келий для нищих не стало - их все сломали, а землю вокруг церквей отвели под кладбища. Последних четырех нищих стариц приютил Христорождественский монастырь.

В середине XVII века деревянный Покровский собор был перестроен в каменный, а в 1675 году кирпичной церковью обзавелся девичий монастырь. В 1677 году Писцовая книга учитывает в Балахне 27 деревянных церквей и 5 каменных (примерно по одной на 100-150 человек населения) - т.е. столько же, сколько из было и в тогдашнем Нижнем.

Церкви, как правило, располагались парами - зимняя (отапливаемая) с летней (попросторней) и группировались в 15 приходов по две церкви и два прихода по одной. По состоянию на 1618 год в посаде имелось 412 дворов с проживавшими там 548 мужчинами, т.е. всего численность посада составляла около 1200 человек обоего пола[6]. В городе стояло 692 пустых двора - следствие двух разорений города в 1608 и 1610 годах, когда люди гибли и разбредались.

Ракладку тягла на жителей Балахны, как и других мест, осуществляли выборные земские старосты и целовальники, они же несли ответственность за своевременный и полный сбор платежей в казну. В имущественном плане город в тот раз разделили на 19 хозяев "лучших", 123 "середних", 239 "молодших" и 102 двора бобылей, которые не "тянули" тягла, а сидели на оброке в размере 1 гривны 1 деньги (т.е. 10 с половиной копеек) в год. Многие бобыли были не местными, а пришли "от литовского разорения из других городов", пережив гибель своих семей и домочадцев. Совсем нетяглыми считались "служивые" - пушкари, воротники, попы и монахи. Первые из них, наоборот, состояли на государевом жалованье; духовенство же кормилось от обираемого им православного населения.

Богатейшим балахнинцем на то время был Гарасим Михайлов сын Потетин, который предпочитал постоянно проживать в Москве, где уровень жизни был повыше. Платил он царю оброка 4 рубля 29 копеек в год за принадлежавшие ему в Балахне один жилой двор и 4 пустых места.

К1677 году город расстроился до 839 дворов, в том числе 747 жилых. Хозяев в них числилось 838 человек, из них 135 вдов. Некоторые горожане имели собственных холопов (это ниже слуги, но выше раба) - более всего их (8 человек) было у вдовы Федорки Дмитриевской жены Обаниной. Учтено 15 наемных работников, которые гнули спину на монастыри. Число приходов за полвека не изменилось, попов в течение всего XVII века было в Балахне чуть больше двух дюжин, т.е. по 1-2 на приход: вероятно, этого хватало. Вместо одного купца Потетина через полвека числилось уже 23 купеческих двора гостиной и суконной сотен. Процветала в Балахне и торговля - в 1618 году учтено 177 лавок, 128 пулков (т.е. прилавков) и 13 харчевен ("харчевых изб"), не считая пустых мест; в 1677 году - 161 лавка, 10 пулков, 6 харчевен. Резкое уменьшение количества "пулков" (нечто типа подоконника, выходящего на улицу, на котором расставлялись десятка два предназначенных к продаже товаров) говорит о том, что торговля за 50 лет стала более цивилизованной - хотя 175 торговых точек на 4 тысячи человек - это, по-моему, чересчур.

Более трети лавок принадлежало "молодшим посадским людям" (73 лавки), 6 лавок были казенными, причем все они достались царю после ссылки подьячего Кирьяка Петрова, совершившего что-то неблаговидное, так что выморочное имущество было отписано "на государя".

На особом положении числились "государевы кирпичники", активно привлекавшиеся в том числе и для восстановления Нижегородского Печерского монастыря, разрушенного в 1597 году оползнем. Эти люди были освобождены от тягла и оброка, но были лично несвободны, и в любой момент их могли переправить на любой другой нужный царю-батюшке объект. В 1677 году числилось 35 дворов кирпичников; в их собственности находились 13 кирпичных сараев, где, собственно говоря, и происходили лепка и обжиг кирпича. Сараи такие ставили как можно дальше за городом, чтобы в случае пожара исключить возгорание жилых построек.

47 дворов, по Писцовой книге, занимали вдовы и нищие, "которые кормятца христовым именем и в земской книге в тягло не положены".

Иконечно же, коньком Балахны в XVII веке была соль. Добыча ее производилась в две стадии: на первой с помощью специальных деревянных труб с глубины 25 сажен поднимался на-гора соляной рассол, который затем по специальным желобам поступал в расположенные неподалеку варницы.

На второй стадии соль сутки выпаривали на специальных железных противнях, называвшихся цренами. Для выпаривания рассола надо было очень много дров, которые солеварам приходилось заблаговременно заготавливать в окружавших Балахну лесах. Сырую древесину долго сушили на дровяных кладбищах по берегам Узолы, а также вблизи каждой конкретной варницы

. В 1618 году имелось в наличии 29 труб с выработкой в среднем по 764 бадьи рассола на трубу при технологической норме в 800 бадей. За полвека балахнинцы удосужились построить всего четыре новые трубы (каждая из которых имела свое собственное имя), а одну забросили. Вследствие износа оборудования производительность соледобычи снизилась, составив 737 с половиной бадей на трубу.

Солегонная труба была, как и мельница, недешевым удовольствием, поэтому обычно каждая из них была в собственности от 4 до 10 пайщиков, и лишь три трубы в 1677 году находились в собственности одного лица. Из этих трех одна (Подсенная) принадлежала государю, вторая - Ивану Михайлову сыну Филиппову, контролировавшему 10% добычи всей балахнинской соли, а третья - наследникам рода Сушиных. Именно труба Ивана Филиппова и была самой крупной новопостроенной - видимо, соляной магнат имел на то достаточно средств. Всего в Писцовой книге указаны имена до 50 собственников-соледобытчиков. Большая их часть были коренными балахнинцами, людьми гостиной и суконной сотен; двое крупных солепромышленников были приезжими - Федор Карпов сын Боровитинов из Боровичей и Федор Иванов сын Городчанинов из Городца. Наряду с Филипповыми упоминаются династии солеваров Добрыниных и Рыбинских.

Казенные, или "государевы", трубы приносили до одной десятой суммарной добычи соли. Таковыми они стали как выморочное владение после кончины в 1667 году "крепкого" хозяина Ивана Иванова сына Гнезникова и пострижения в монахи в 1666 году Гарасима Михайлова сына Потетина. Видимо, оценив на старости лет количество прегрешений, старый притеснитель и эксплуататор решил "повязать" с делами алчности и наживы, в надежде кончить свой век в молитвах и покаянии, отписав неправедно нажитое "на государя". Одна двенадцатая часть соледобычи находилась в руках монастырей - Троице-Сергиева, Дудина и местного Покровского. Надо думать, поступили эти доли в варницах и трубах в монастырь после пострижений менее значимых и не оставивших своих имен в истории хозяйчиков. Естественно, что работали по локоть в рассоле там не монахи, а те, кого они во славу Божию эксплуатировали - простые крестьяне и бедные посадские люди.

Итак, познакомившись с налоговой документацией по Балахне, мы можем сделать вывод, что государевы доходы с Балахны в казну состояли из податей, исправно вносившихся тягловым населением, оброка с бобыльских дворов, торговых точек и соляных варниц, прибыли от бывшего выморочного и отписанного "на государя" имущества, таможенных и кабацких сборов. Правда, из этих денег казна должна была платить "служилым людям", но их в глубинном российском городе было немного.

Любопытно, что царевы доходы с Балахны имели тенденцию к сокращению - в 1687 году с города удалось взыскать (без недоимок) всего 355 рублей 90 копеек тяглового оклада и 155 рублей 70 копеек оброка (с посадского человека по 25 копеек, с бобыля по гривеннику). Но даже и суммы этого порядка не собирались сполна, так что в 1680-х годах считалось чуть ли не нормой, если из десяти лет подати одного года пропадали в виде недоимок, которые рано или поздно, после многочисленных отсрочек, все равно прощались, если сам недоимщик, опасаясь плетей, раньше не пускался в бега. Примерно так, надо думать, жили в то время и другие русские городки средней полосы. А еще в Казани сохранилась, не иначе как случайно, царская грамота балахнинскому воеводе Ивану Григорьевичу Озерову от 18 декабря 1687 года с требованием активизировать сбор доимочных денег с посадских людей Балахны. Как мы видим, сделать это было ему совсем не просто.

* * *

На третье место по общественной и исторической значимости из отложившегося в Казанском университете комплекса нижегородских документов может претендовать Книга поручных записей Нижегородской приказной палаты за 7200 (т.е. 1691/92) год. По внутренней нумерации там он имеет N 2755 и состоит из 64 листов текста.

До конца 1650-х годов вся власть в российских городах была в руках воевод, с 1658 года вводится должность губных сыщиков, которые первоначально лишь занимались сыском беглых крестьян, а с 1669 года им доверили и расследования по уголовным делам. Суд гражданский так и оставался у воевод.

Любое судебное дело в Московской Руси начиналось с челобитной потерпевшей стороны, которая подавалась в судный стол приказной палаты. Воевода или дьяк, ознакомившись с содержанием, ставил на челобитной свою помету, что он в принципе согласен взяться за расследование, после чего меченая челобитная получала статус и название "приставной памяти". Назначалась дата суда, пристав выяснял местожительство ответчика и являлся к нему со стрельцами, дабы заключить его под стражу, или просто брал расписку о явке в суд и о невыезде. В последнем случае по правилам судопроизводства требовалась гарантия поручителей, как правило, обеспеченных людей, имуществом отвечавших за возможное бегство ответчика из города.

"Поручную запись", т.е. факт поручительства за невыезд соседа, как правило, скреплял своей росписью площадной подьячий в присутствии пристава, после чего ее помещали в сундук или в ларь в приказной палате. Если запись была составлена как положено, а поручительство не вызывало возражений, то дьяк или воевода давал резолюцию "записать в книгу" либо "взять к делу". В таком случае информация о поручительстве фиксировалась в учетной книге, куда переписывался текст вызова в суд, указывались дата и имя пристава.

Одна такая книга по нашему городу сохранилась в Казани. Она написана на голландской бумаге с водяными знаками "голова шута" и "герб Амстердама" и скреплена подписью тогдашнего нижегородского воеводы Павла Федоровича Леонтьева. Поскольку год в допетровской Руси начинался с 1 сентября, книга с ее 97 записями (от 4 сентября 1691 по 22 августа 1692 года) является полным комплектом "поручных записей" за один только год. Всего на ее страницах названо по именам 468 человек. В течение этого года (с 17 декабря 1691 года) приказная изба стала именоваться приказной палатой, сменился дьяк: был Леонтий Меньшов, а стал Гервасий Столетов, прошедший административную закалку в Тобольске, а затем переведенный в Нижний. Упомянуто в этой книге 37 имен штатных подьячих, 23 пристава, 12 площадных подьячих, 1 таможенный подьячий. Частая повторяемость их имен позволяет предположить, что мы имеем практически полный список нижегородского чиновничества "7200 года от Сотворения мира".

За что же можно было быть при царевичах Петре и Иоанне привлеченным к суду? Прежде всего, это были случаи невыполнения обязательств - невыплата долгов по "заемным кабалам", невозвращение взятой поносить одежды (в частности, 2 января 1692 года нижегородка вдова Овдотья Григорьева дочь Тарасиха судилась с Матреной Тимофеевой дочерью Леонтьевой, взявшей у Овдотьи "на смотрение, на время ростегая дорогильнаго желтаго, круживо кизылбашское, пуговицы серебреные и вызолочены, цена шесть рублев, да борок жемчужной, цена шесть рублев"). На третьем месте по частоте - невыплата денег нанятым по договору рабочим (в частности, Андрей Осипов сын, нижегородский посадский человек, посчитал возможным не заплатить артели шабашников-каменщиков, за что и был притянут последними в суд). Можно было предстать пред судом и за невыполнение сыновнего долга - старик Иван Моталев привлек к суду своего беспутного сына Ивашку за то, что он "сошед з двора отца своего, не поит и не кормит, и не обувает, и не одевает, и в долгах не подает". Одним словом, вечный позор ему и поношение.

Немало находилось нижегородцев, которые тягали друг друга к суду под плети за нанесение имущественного ущерба. Например, два крестьянина Заусольской волости - Фрол и Лев Исаковы, отмутузили бывшего подьячего приказной палаты Якова Ординцова и "сорвали крест серебряной, цена 20 алтын, очки с нагалищем, цена 5 алтын; чернилицу медную, цена 8 алтын", отобрав попутно две деньги и три рубля денег.

Был привлечен к суду стряпчий Печерского монастыря Степан Андреев сын Митнев, умудрившийся потопить мельницу "под деревнею Передельным", принадлежавшую боярину Якову Одоевскому и оцененную тем в 342 рубля 14 алтын и 2 деньги.

"Рабочий человек" Архип Яковлев сын из зловредности вырыл посреди городской улицы яму, покрыл ее рогожкой, "потрусил" сверху навозом и стал ждать, кто в нее попадет. Первым в яму ввергся не совсем трезвый нижегородский посадский человек Иван Андреев сын, шлявшийся от нечего делать по улицам, от какового падения он лежал в лежку десять дней, а восстав с одра болезни, потянул ямокопателя в суд.

В ряде случаев поручители в записях клянутся поставить к суду в установленные сроки определенных граждан. Две записи повествуют о неких земельных спорах, например "о владении деревни Малеевки". В пяти случаях требовалось возвратить беглых крестьян, в одной записи переносились сроки суда за неявкою ответчика. Подверстан в книгу также один ордер на арест.

Оценив статус вызывавших и вызывавшихся к суду граждан, историк, нашедший время и силы прочитать нижегородскую Книгу поручных записей, мог бы сделать вывод, что населен был наш город в то время служилыми людьми (пушкарями, ямскими охотниками, каменщиками, кирпичниками, дворянами и боярскими детьми), тяглыми людьми (посадскими, торговцами, иностранцами, гостями торговой и суконной сотен), владельческими крестьянами и бобылями.

А всего в 1690-е годы Нижний Новгород имел ни мало ни много 1500-2000 дворов:

* * *

И наконец, мы подходим к самому, на мой взгляд, интересному - к документам Арзамасского уголовного суда. В Казани сохранилась написанная на 63 листах Книга сбора работников Арзамасского уезда для строительства каналов на реке Камышинке (в нынешней Волгоградской области), датированная 3 марта 1700 года, и следственное дело о краже из церкви села Васильки на 45 листах (без конца, ед. хр. 400), ведшееся в мае-июне того же 1700 года. Теперь эти Васильки - крохотная нежилая деревушка на юге Бутурлинского района. Иеще 121 документ, каждый на одном-двух листах. Эти документы сгруппированы во временных отрезках от 3 декабря 1692 года по 16 февраля 1693 года и от 31 января по 25 декабря 1701 года. Ясно, что их было намного больше, но сохранилось и удалось выявить казанцам пока только эти.

Вот семь документов наугад: челобитная о бегстве с хозяйскими вещами холопа Стеньки Орлова; челобитная об отсрочке суда о взаимном оскорблении и нанесении телесных повреждений дворовой девке Матвея Шарыгина; челобитная о невыполнении Иваном Косливцовым обязательств в связи с передачей Ивану Скобелицыну крепостной Параньи Дементьевой с детьми и с имуществом; челобитная о нападении в лесу на крестьян князя Оболенского бортниками и мордвой села Сергиевского и деревни Фторуской ныне в Арзамасском районе; мировая арзамасского посадского человека Льва Юрьева и крестьян деревни Киржемок (теперь в Шатковском районе) по делу о покраденной лошади; сообщение о смерти крестьянина Матвея Прокофьева, пострадавшего от разбойного нападения князя Василия Мансырева на деревню Аламасово (теперь в Вознесенском районе); челобитная Максима Своитинова об окончании пятилетнего урочного срока проживания его крестьянина Афонасия Мартьянова во дворе Аксена из деревни Языкова (теперь в Шатковском районе).

Таким образом, мы имеем 121 документ, в основном это челобитные, неизменно выправленные на высочайшие имена царей Петра и Иоанна - как будто Петру Великому могло было быть интересно знать о побеге некоего Якушки Иванова, крестьянского сына сельца Березников (теперь в Гагинском районе). Но таков был порядок - если царь стоял надо всем, то в идеале его и касаться должно было все. Хотя, конечно, все эти узколокальные дела и проблемы дальше Арзамасской поместной избы никуда не шли.

В Петровскую эпоху Арзамас, как это ни странно, находился на полупограничном положении, и граница эта была с мордвой. В уезде было множество дремучих, еще не сведенных поташным промыслом XVIII века лесов, время от времени вспыхивали мордовские бунты. Правительство заставляло местные власти принуждать крестьян содержать в порядке оборонительные сооружения, запрещало вырубать чащи и убирать никому не нужные лесные завалы. Мордва упорно не желала креститься, и это удручало царских чиновников, видевших в столь прямом и откровенном непринятии православия угрозу безопасности государства. Власть в таком месте (а огромный Арзамасский уезд простирался чуть ли не от Навашина до Сергача, охватывая большую часть южной половины нашей области) была слабее, а на объясаченную мордву она не распространялась совсем. Русское же население было "расхлябаннее", да к тому же еще не до конца забылись походы Степана Разина и подвиги Алены Арзамасской. Потому, может быть, воровства и всяческого бесчинства и беспредела совершалось под Арзамасом тогда несколько больше, чем где-нибудь под Суздалем.

В 1669 году царь назначил Арзамас центром судебного округа, распространив его юрисдикцию в том числе и на Муромские земли. В город из Москвы был назначен представительный чиновник - губной сыщик. Население же, не привыкшее к правопорядку, решалось прибегать к судебной власти лишь в исключительных случаях, предпочитая разбираться по мелким делам "прадедовскими" способами, которые мы определили бы как самосуд.

Книга учета "каналоармейцев" (да простят меня жертвы ГУЛАГа за каламбур) - это цельная тетрадь размером 350 на 330 мм, в кожаном переплете, представляющая собой законченный документ. Всего в нее внесено 334 записи о лицах, выставленных помещиками по разнарядке на строительство канала где-то на Нижней Волге. Каждая запись состоит из имени землевладельца, названий находящихся в его собственности населенных пунктов, указания количества дворов по каждому пункту. Приведены имена 1129 работников, которым выпал нелегкий жребий бросить не по своей воле жен и детей и отправиться куда-то в калмыцкие степи рыть на жаре царевы каналы. Всего в оприходованных в этой книге деревнях и селах числилось 5646 дворов, 71,6% которых находилось в помещичьих и 28,4% в государственных селах. В этой книге отмечены имена 568 владельцев, некоторым из которых принадлежало всего по половине или даже по трети двора. Богатейшими на тот момент в Арзамасском крае были стольники Петр Алексеев сын Жуков и Иван Степанов сын Соловцов, каждый из которых имел в личной собственности по 94 двора с крепостными. Посылали на каналы обычных рядовых крестьян и холопов, причем 28% их были наемными людьми, нанимавшимися "миром" отдельных сел и деревень за плату вместо тяглецов, на которых пал жребий.

К сожалению, многоуважаемый А.Ю. Хачко недооценил именно этот документ. Если бы он был напечатан полностью, мы бы имели практически полный каталог населенных пунктов юга нашей области по состоянию на 1700 год, да еще с указанием имен их помещиков-владельцев. Полная публикация этого (именно этого) документа позволила бы выявить ранние формы названий нижегородских населенных пунктов, в том числе и исчезнувших в пыли веков - т.е. оказать немалую услугу нижегородской топонимике и ономастике. Кроме того, содержащиеся там данные могли бы быть (вероятно) самыми ранними упоминаниями отдельных сел и деревень. Для желающих заняться им сообщаем, что находится этот реестр в рукописном фонде библиотеки Казанского университета и имеет среди тамошних рукописей N 683. Дерзайте, краеведы с истфака ННГУ- это вам вызов! Издать и напечатать этот список, о котором вы теперь узнали (если раньше не знали), никогда не поздно.

Среди уцелевших в Казани арзамасских документов (121 документ) были выявлены челобитные, из которых 33 были поданы на высочайшее имя дворянами, 41 - дворянскими приказчиками (управителями сел и деревень, где сам хозяин не жил), 13 - земскими старостами и целовальниками, 22 - рядовыми крестьянами, 5 - посадскими людьми, 5 - подьячими, 2 - пушкарями и казаками. Приказчики, старосты, целовальники, ответственные за жителей и имущество определенных деревень, свято соблюдали интересы своих бар, живших на Москве, при случае отсылая в Арзамас сообщения о побегах крестьян и строча жалобы на посягательства и угрозы соседей, подавая челобитные с просьбой покарать обидчиков - участников и организаторов всевозможных разбойных злонамеренных нападений на соседей.

В казанском корпусе документов содержится всего 6 просьб, остальные - жалобы. П.И. Мертвый, помещик села Корсакова (на юге нынешнего Перевозского района) 19 декабря 1692 года добивался, чтобы его освободили от выплаты налогов за переданных им его родственнице крестьян; Г.А. Аблясов из села Утка (Гагинского района) 10 декабря 1701 года просил уездные власти помочь ему восстановить сгоревшие в пожаре документы; посадский человек А. Спиридонов просил зафиксировать, что он явился в суд вовремя, тогда как ответчик вообще не явился; приказчик одного барина, наоборот, просил учесть акт неявки вовремя к суду И. Иванова, священника села Гагина, укрывшего, по его мнению, его беглых крестьян.

Стараниями А.Ю. Хачко расшифровано и выделено три полюбовных записи - двум помещикам удалось договориться о разделе спорных холопов и крестьянских девок; двое посадских людей решили кончить миром дело о бесчестье. В третьем случае миром разрешили вопрос о покраденной лошади.

Как явствует из случайно уцелевших документов за два разрозненных года, основными и самыми тяжелыми преступлениями, при которых решить дело миром и полюбовно было никак нельзя, являлись разбои. По Уложению о наказаниях 1669 года за первый разбой (т.е. открытое насильственное похищение чужого имущества) виновному полагалось две недели отсидки в "холодной" и отсечение двух пальцев левой руки. За второй и последующие разбои, а также за поджог во время первого разбоя однозначно применялась (если власти могли добраться до виновного и арестовать его) смертная казнь.

Челобитные удостоверяют, что в первые годы правления Петра под Арзамасом каждую неделю совершалось по крупному разбою (а сколько еще документов, в том числе и за те же годы, не сохранилось!). Крестьяне деревни Еделеты (теперь Еделево в Бутурлинском районе) были посланы в село Кетаршу (теперь Кеторось, там же) за покупками. В лесу под Кочуновом их поймали и избили, отобрали деньги. Та же участь постигла мужиков из Пешелани (ныне в Арзамасском районе), направлявшихся "в арзамаские залесные торшки про обихот государя своего купить всякаго столоваго запасу", т.е., за припасами для барской кухни. Крестьянин Микишка Осипов, посланный "на торг для покупки конскои и для свиных мяс и всякаго столоваго припасу" без вести с деньгами пропал.

Из челобитных мы узнаем об активной торговле. Рынки и "торшки" располагались тогда в Арзамасе, Ардатове, Гагине, Кетороси; товарообмен происходил с Москвой, Алатырем, Пензой, Саранском. Напасть на одинокого крестьянина, ехавшего на торг или, еще лучше, возвращавшегося с покупками домой, считалось "делом чести" лесных банд, для которых густые мордовские леса были домом родным. Скорее всего, власти просто ничего не могли поделать с бандитизмом на дорогах, тем более что в челобитных по разбоям на дорогах редко указывалось на конкретных виновных, просто принимали эту информацию к сведению.

Грабители действовали целенаправленно, особо выжидая случаев, когда крестьяне повезут в контору в Арзамас собранные с народа налоги или дорогостоящие товары. Так, 27 декабря 1692 года в лесу под Ичалками были ограблены крестьяне деревни Княжепавловой (ныне Бутурлинского района), везшие в Арзамас 45 рублей ямских и полоняничных (налог на выкуп пленных из-под крымско-татарского ига) денег, у которых, помимо прочего, были отобраны медные кубы для перегонки спирта. В последний день 1692 года у крестьян деревни Иваши (теперь Ивашкино Вадского района), отобрали 360 рублей оброчных денег да еще у крестьянина Васки Иванова 250 рублей личных денег. Вообще тогда это была большая деревня, намного больше нынешней - ведь до сих пор пашни по берегу реки Вадка в ее окрестностях густо засыпаны черепками на месте домов, стоявших там, где больше никто не живет. Железок там тоже много, попадаются даже монеты - от Ивана Грозного до Николая I.

От лесных бандитов страдали не только крестьяне, у которых "лесные люди" бесцеремонно отбирали последнее, нажитое мужицким потом. Арзамасский дворянин Иван Григорьев сын Мерлин по пути в деревню Ключищи (ныне Шатковского района) был застигнут в лесу вооруженными крестьянами села Стрелки (ныне Вадского района) во главе с местным помещиком Микитой Михайловым сыном Своитиновым. Забавно в этой ситуации то, что обидчик и обиженный прекрасно знали друг друга. Ивсе же нападавшие не стали убивать Мерлина, хотя ясно было, что вернувшись ограбленным в родное село, он первым делом напишет на "милого соседа" челобитную. Но не всегда разбойники проявляли такую милость - так, поймав где-то в лесах под Курмышом царева чиновника Ямского приказа Ивана Пыжова, своим ходом добиравшегося до Самары, куда ему было назначено к службе, они его ограбили и пристукнули колом. Вдругорядь щепетник (торговец мелочным товаром) Ивашка Прохоров возвращался с торгов из Саранского уезда. Унего отняли товар, отобрали лошадь, сняли с плеч одежду и бросили замерзать в зимнем заснеженном лесу.

После того, как дворяне Федор Пазухин и Михаил Кафтырев поссорились, один из них замыслил вооруженное нападение на усадьбу другого. "Затрещал чуб" у крестьянина села Свербина (ныне Шатковского района) по имени Китюнька Иванов, встреченного врагами по дороге в село Арать с винными самогонными котлами, которые он вез туда для починки. Его вместе с котлами захватили в плен, однако о захвате заложника каким-то образом стало быстро известно свербинцам, которые выслали боевой отряд, нагнавший обидчиков, избивший их и отбивший у них своего односельчанина.

Не следует думать, что в конце XVII века в окрестностях Арзамаса ограбления совершались лишь где-нибудь "в Шатковском бору" под Кержемком или на большой дороге. Порою разбойники действовали очень смело и в открытую. 29 декабря 1692 года крестьяне помещика П.Х. Давыдова во главе с приказчиком Микиткой Толбиным ворвались в крупное село Гагино на торг, разогнали торгующих, захватили 15 свиных туш, деньги и товары, избили царевых таможенных сборщиков. По законам XVII века первичное следствие проводили сами пострадавшие, опознававшие или выявлявшие своих обидчиков и затем уже подававшие челобитные на конкретных лиц. Органам власти оставалось лишь провести дознание и либо подтвердить вину оговариваемых и покарать их, либо оправдать их как невиновных.

В 15 из 16 известных случаях грабителями становились банды крестьян-однодеревенцев, часто предводительствуемые своим приказчиком, а то и самим помещиком. Хочется думать, что на разбой эти "рабы божии" шли подневольно, из-под палки, повинуясь воле немилосердного барина. Мы уже упоминали случай о нападении стрелкинских крестьян банды Своитинова на мирно проезжавшего путем-дорогою Ивана Мерлина. Двумя неделями раньше они же совершили нападение на усадьбу его сына Григория в селе Ключищи, причем нападавшими были уведены все наличные лошади и взят один заложник. В семи случаях крестьяне действовали самостоятельно. В сентябре 1701 года разбоем запятнал свой сан Иван Никитин, приходской священник села Арать (ныне в Шатковском районе), который заманил к себе в дом некоего Лукьяна Федорова, "вязал его и ковал", посадил в погреб, отобрал деньги.

С дикой силой повздорившие баре в январе 1693 года стравливали крестьян деревни Покровское и села Новый Усад (ныне Арзамасского района). Вероятно, проигравшими в этой междоусобной войне были в первую очередь мужики, тогда как помещики, в интересах которых предпринимались эти военные игрища, оставались в стороне.

На втором месте после разбоев по совершаемости стояли кражи. По тогдашнему Уложению за первую кражу было положено две недели отсидки, за вторую рубили запястье левой руки и отпускали на поруки, за третью - казнили с конфискацией имущества.

Из казанского корпуса арзамасских актов мы имеем 8 челобитных о кражах, что немного. Видимо, в подавляющем большинстве эти мелкие в общем-то уголовные преступления расследовались на местах и карались самосудом. Квластям, которых крестьяне традиционно побаивались, обращались лишь в исключительных случаях, когда похищались ценные вещи. Самая дерзкая кража, по этим документам, была совершена 7 декабря 1692 года в селе Болобонове (ныне Пильнинского района), где бандиты свели 8 меринов, 2 кобылы, украли 90 рублей денег, 8 винных кубов для изготовления самогонки, один котел, 150 ведер "вина", т.е. водки (!). Явно, что вывозили вино и кубы они на похищенных меринах. Интересен случай из села Макарьева, где приказчику через два года после покражи удалось своими силами установить воров лошадей из пасшегося табуна и подать на них челобитную. В ноябре 1701 года в селе Шахаеве (ныне Дивеевского района) грабители "кражею выломали из улья пчелы" и к тому же унесли запас одежды из помещьичьего дома и клети.

22 челобитные повествуют о пограничных конфликтах: в 13 случаев яблоком раздора становился лес, в 5 случаях - пашня, в трех - луга и пастбища, в одном - бортные деревья. Случаев конфликтов из-за пашни могло бы быть больше, однако почти все наши документы написаны и поданы в зимние месяцы, когда раздел пашни был не столь актуален. Границы лесных угодий в преимущественно лесном краю было трудно размежевать (мы бы сказали, демаркировать), а уследить за нарушением их было еще сложнее, чем за пашнями, расположенными на открытых местностях и вблизи населенных пунктов. Кроме того, зачастую соседние села и деревни имели отличавшиеся друг от друга представления о границах, а мордва, жившая вперемешку с русскими - отличавшиеся от представлений русских. В ряде случаев приказчики и старосты, подавая челобитные, стремились защитить свои определенные в законодательном порядке (за взятку) границы, в других - старались опровергнуть акты, полученные в Арзамасе соседями, и вернуть себе де-юре то, что де-факто принадлежало их отцам и дедам. Взятки наслаивались на взятки, в конторах скрипели гусиные перья, в приказные лари ложились новые столбцы исписанной бумаги:

Например, 19 декабря 1692 года староста села Новый Усад (ныне Арзамасского района) Степка Клоков сообщал, что его крестьян за Тешу "не пускают, бьют и грабят, топоры и рукавицы, лубья и тынины дубовыя и дрова и пластины липовыя" отнимают крестьяне из Дерновки, хотя согласно "писцовой выписи" новоусадцам было можно въезжать в тот лес.

Если читатель возьмет карту области, то увидит, что леса за Тешей к югу от Арзамаса стоят до сих пор, а никакой Дерновки нет и в помине. Она могла сгореть, а могла и переименоваться - порою у русских сел было по два-три названия, из которых для удобства управления в конце XIX века оставляли лишь одно. Опираясь на данные нашего документа, арзамасские краеведы могли бы задаться вопросом - куда девалась Дерновка и где она вообще была - не в Дивеевский же район переехала, как салтыков-щедринские перелетные мужики. Мы же от однозначного решения этого вопроса пока что воздержимся.

17 ноября 1701 года стольник села Кологривова (теперь Кологреево Ардатовского района), разделенного в то время между несколькими помещиками, жаловался, что крестьяне другой половины его села "завладели насильно многою землею и околичными выпусками и сенными покосами на речке Мокрой Ирже". Видимо, поделив крестьян, мелкопоместные баре не до конца поделили их владения, предоставив самим крепостным решать вопрос о конкретных границах в кровавых кулачных боях на берегах той самой Иржи. Именно в таких боях и рубились косарями мужицкие пальцы:

Процветали в арзамасской глубинке в Петровскую эпоху и потравы соседских лугов, грабежи уже накошенного соседями сена. Так, крестьяне деревни Беляевы (ныне Ардатовского района) поставили на своей речушке плотину и сделали себе пруд вместо сенных покосов крестьян соседнего села Круглого (теперь Круглово), а затем "пригородили земли к себе в околицу и поставили прясла" - т.е. изгородь. Соседей это потрясло своей наглостью - очередная жалоба полетела в Арзамас.

Ряд челобитных касается дел о беглых. Унекоторых бар жить было просто невозможно, поэтому разоренные дотла крестьяне бежали на окраины Русского государства и в города (где было легче спрятаться), а горожане наоборот - на село. В 1683 году царь утвердил очень жестокие законы о беглых - так называемый Наказ сыщикам, где был предусмотрен, в частности, штраф 20 рублей за укрывательство беглого. При крепостном праве каждый несвободный человек раз и навсегда был приписан к своей деревне и к своему помещику, считаясь его "говорящей собственностью", - сыскать и вернуть его было всегда делом помещика. Если барин предпочитал в назидание другим запороть насмерть или казнить другим способом "поиманного" беглого, то закон не запрещал ему даже этого - человек тогда ценился немногим больше скотины. Всего мы имеем 18 челобитных о сыске беглых (14 крестьян, 3 холопа, один батрак). В восьми случаях отчаявшиеся наладить нормальную жизнь в родной деревне мужики бежали куда глаза глядят вместе с "женишками и детишками", перемещаясь по Руси в поисках лучшей доли. Еще в 8 случаях крестьяне бежали с покражей, присвоив "на первоначальное обзаведенье" доверенные им помещичьи, а то и мирские деньги. Так, крестьянин села Шарапова (теперь в Шатковском районе) по имени Терешка Еремеев убег, прихватив с собою 36 рублей крестьянских оброчных денег.

10 декабря 1692 года некий Стенька Орлов, приказчик в селе стольника Ивана Бутурлина, умудрился покрасть у своего господина умопомрачительную сумму в деньгах, вещах и драгоценностях - 1765 р. Надо было несколько человеческих жизней, чтобы заработать столько честным трудом. Бежал он "с концами", т.е. с двумя сыновьями (жены у него не было). Поймали или не поймали супервора - история умалчивает.

Гражданские дела рассматривались по тем временам вперемешку с уголовными в одной съезжей избе. На память о них нам остались уже не челобитные, а "явочные" - 19 дел с фиксациями противоправных действий. В частности, казак Антигеевского будного стана (ныне село Атингеево Лукояновского района) Федор Иванов 1 февраля 1693 года жаловался на отказ своего компаньона купить у него обещанные 100 пудов свинины; крестьяне села Знаменского (теперь оно называется Кетрось, Бутурлинского района) подали челобитную на артель шабашников из Ярославля, так и не построившую им обещанной церкви. В трех случаях мы имеем дело с жалобами дворян на нарушение договоров обмена поместьями и вотчинными землями. Георгий Мотовилов, помещик Арзамасского уезда, договорился со своей снохой о разделе крепостной крестьянской семьи из трех братьев Фалиных, но крестьяне устроили между собою грандиозный скандал при вынужденном разделе совместно нажитого имущества, что несколько осложнило жизнь их господам. Укрестьянина Афоньки Мартьянова истек пятилетний срок пребывания за помещиком своей жены - тогда были такие правила, что если крепостной мужик женился на крепостной крестьянке другого помещика, то он, по согласию господ, обязан был отработать несколько лет на владельца своей жены, прежде чем взять ее "под крыло" своего барина - но тот барин отказался отпускать молодых к их настоящему владельцу. Наличествует в казанской коллекции и несколько жалоб на отказ бар вернуть их истинным владельцам заведомо беглых крестьян.

Крупный спор возник в феврале 1693 года в селе Мамлееве (под Лукояновом) о наследстве Федора Павловича Ананьина. Вдова и теща покойного завладели всеми крепостными документами покойного помещика, отказавшись делиться его имуществом с кем бы то ни было, что очень не понравилось брату и дочери покойного от первого брака. Скандал с мордобитием между православными господами начался прямо на поминках - у нас есть даже не один, а несколько документов, живописующих эту свару, поданных той и другой сторонами.

Гораздо меньше сохранилось челобитных с жалобами на представителей власти, но они тоже есть. В частности, московский подьячий Иноземного приказа по имени Ефим Петров сын Хворостин, прибыв в провинцию для сбора денег, подвесил арзамасского пушкаря Назара Титова за одну ногу к потолку и стрелял в него для острастки "из пыстоли пежом", т.е., холостыми зарядами, выколачивая недоимки за прошлые годы. Подьячий арзамасской приказной избы Василий Семенов сын Макаров, прибыв в село Гагино для правежа (т.е. разбирательства по ранее поданной уголовной челобитной), почел нужным передать дворового Гришку Бардая другому помещику, в чем, по мнению прежнего владельца мужика, превысил свои полномочия.

13 сентября 1700 года в деревне Стуколове (теперь Стуклово Дивеевского района) был убит крестьянин Иван Кузьмин сын Софонов. Губной сыщик (нечто вроде начальника райотдела милиции) дал подьячему команду арестовать троих подозреваемых по этому делу. 12 октября состоялся допрос, и стукловские крестьяне единогласно показали, что покойный был неисправимым вором, в последний раз он украл у мужиков бараньи шубы и был убит по решению мирского схода, т.е. самосудом. Видимо, так решалось в то время большинство мелких дел. До 1649 года самосуд в сельской России был нормой, а государственные органы занимались лишь делами о разбоях, убийствах и политическими - лишь в 1669 году на Руси был юридически запрещен самосуд по делам о кражах. На деле же он процветал в России до Октябрьского переворота.

Совершенно особое место в корпусе документов занимает дело об ограблении церкви в селе Васильки 5 мая 1700 года - в случайно уцелевшее дело о святотатстве подшит 21 документ. По тогдашним законам ворам, если бы их поймали, полагалась смертная казнь. 16 мая священник Андрей Васильев подал челобитную на имя патриарха Адриана. Украдено из деревянной сельской церквушки было очень многое - иконы, серебряные и золотые оклады, напрестольные кресты, привесные к окладам серьги, восковые свечи, 20 рублей денег. Священник с помощью своих прихожан провел первичное следствие, и под подозрение попал пришлый в село портной Васка Кутепов. Его арестовали, привезли в Арзамас и сдали в Спасский монастырь, как в тюрьму. Кутепов, обеляя себя, оговорил Сидорова и Савельева, крестьян села Васильки, а также смагинского кузнеца Дементьева. Арзамасские служилые люди поехали арестовывать и их, но тех уже кто-то предупредил, и они попрятались по чужим погребам. Правда, представителям власти удалось в тот раз опечатать их дома. Для порядка и в назидание прочим (и чтобы не возвращаться пустыми) арестовали васильковского сельского старосту Кузьку Обрамова и тоже отвезли в Арзамас. За троими предполагаемыми ворами несколько раз посылали стрельцов, но крестьяне почему-то скрывали почти очевидных преступников. Чем все это кончилось на тот раз, к сожалению, неизвестно - конец дела отсутствует. А по большому счету это кончилось тем, что церковь в Васильках или развалилась от времени, или, скорее всего, сгорела, народ разъехался - и теперь это бывшее село состоит из десятка полуразрушенных домиков. Впрочем, это обычная картина для южной части Бутурлинского района начала XXI века.

* * *

Ксожалению, многоуважаемый господин А.Ю. Хачко, открывший в казанских закромах для нас с вами эти интереснейшие документы, является историком, а не лингвистом - и поэтому его при написании диссертации интересовали больше вопросы установления исторической истины, а не некоторые другие прелюбопытные частности.

Он мог бы посвятить целую главу разбору личных имен и фамилий, в изобилии встречающихся в древних актах. На эту тему мы имеем защищенную в городе Горьком в 1986 году диссертацию филолога Н.В. Даниловой, просмотревшей 12 218 имен из опубликованных в разное время нижегородских документов, - тем интереснее было бы сравнить новонайденные материалы с тем, что изучила она. Не входил в круг изучения А.Ю. Хачко и такой вопрос, как история отдельных сел и деревень, история и этимология их названий. Надо думать, казанца это не очень интересовало, ему было главным ввести в научный оборот новые документы и защитить на этом диссертацию.

Конечно, скажете вы, для южных районов области мы имеем толстый том изданных в 1915 году "Арзамасских поместных актов", не считая отдельных документов, входивших впоследствии в различные сборники (например, "Нижний Новгород в XVII веке", составленный Н.И. Приваловой и небольшим тиражом изданный в 1961 году). Однако кто возьмется поручиться, что в 121 новонайденном акте не будут упомянуты села и деревни, ранее не упоминавшиеся. Ксчастью, в диссертации А.Ю. Хачко есть приложение, в котором он дотошно перечисляет краткое содержание каждого из открытых и дешифрованных им актов. Попробуем воспользоваться хотя бы этой, открытой для всех информацией и сделать свои собственные выводы, в какой-то мере дополняющие выводы казанского коллеги.

Кроме Арзамаса и Ардатова, в древности и значимости которых никто не сомневается, в актах 1693-1701 годов, в той мере, в которой их посчитал нужным реферировать А.Ю. Хачко, упоминаются 99 населенных пунктов. Подавляющее большинство из них - лишь в одном документе, но Гагино, Кетрось (оно же Знаменское) ныне Бутурлинского района, Кемары того же района, Арать ныне Шатковского района - по три-четыре раза. В этих крупных селах были базары, что ставит их над окрестной местностью как центры местного притяжения.

Села Ключищи (Шатковского района), Паново (того же района), Пешелань (Арзамасского района), Новый Усад (того же района), Стрелка (Вадского района), Пуза (Починковского района), Аламасово (Вознесенского района), Стуклово (Дивеевского района), Шахаево (того же района), Саконы, оно же Никольское (Ардатовского района), Круглово / Круглое (того же района), Стексово (того же района) упоминаются каждое в двух различных актах. Все они сохранились под теми же или примерно под теми же названиями; большинство из них действительно представляют крупные по районным масштабам населенные пункты.

Два раза упомянуто село Раменское - первый раз в связи с разбойным нападением на него в декабре 1692 года людей гагинского боярина Юшкова, второй раз о нападении на крестьян этого села, торговавших на базаре в Гагине. Ясно, что было оно где-то в районе Гагина - но на современной карте юга области такого села больше нет.

Из населенных пунктов, упомянутых в 1692-1701 годах по одному разу, большая часть сохранилась под такими же или под очень близкими названиями - в Бутурлинском районе это Еделево (в "казанском" акте в форме Еделеты), Княжепавлово, Филиппово, Борнуково (в форме Барнуково), Яблонка, Васильки, Кеншево; в Гагинском районе - Глушенки (в форме Глушинки), Ломакино, Дарьино, Андросово, Березники, Осиновка, Большое Тяпино, Утка; в Арзамасском районе - Чернуха (в форме Черная), Гаврилово, Вторусская (в форме Фторуская), Кирилловка (в форме Кириллово), Виригино, Покровка (в форме Покровское), Медынцево, Абрамово, Выездная Слобода, Красное, Охлопково, Водоватово (в форме Валодоватое), Никольское; в Перевозском - Корсаково, Ичалки (в форме Исчалки), Павловка (в форме Павлово), Коноплянка, Выжлей (в форме Вежлей); в Пильнинском - Болобоново; в Дивеевском - Кутузово, Смолино; в Лукояновском - Кудеярово (оно же Притыкино), Мамлеево, Романовка (в форме Романова), Крюковка, сам будущий город Лукоянов (в форме Лукояновка), Атингеево (в форме Антигеев стан); в Шатковском - Кирманы, Шарапово, Кержемок (в форме Киржемок), Печерки, Языково, Свербино, Малая Якшень; в Вадском - Ивашкино (в форме Иваши); в Вознесенском - Новоселки; в Ардатовском - Кавлей (в форме Кавля), Лазаревка, Беляево, Кологреево (в форме Кологривово), Мечасово, Докукино, Мухтолово, Нуча; в Большеболдинском - Болдино, Дмитриевка (она же Кириллово).

Один документ, видимо, случайно затесавшийся в арзамасские акты, связан с убийством в сентябре 1701 года крестьянина деревни Вязовка (ныне Дальнеконстантиновского района), посланного для сбора оброчных денег в деревню Мокрую (ныне Кстовского района). Это была территория Нижегородского уезда.

Следующая группа указываемых населенных пунктов отождествляется с некоторым трудом и с вероятной долей ошибки. Так, село Шутаево, на которое напали крестьяне села Пузы - вероятно, нынешнее Шутилово Перевозского района, село Сара, обменянное Федором Ульяниным на поместье под Пензой - вероятно нынешняя Сарма в Вознесенском районе (названо так по речке); село Меледино, из которого сбежал крестьянин Кирила Микитин с чужими вещами, вероятно, Меленино в Вадском районе; село Серякуши, на крестьян из которого во время рубки дров в лесу напали соседи, очень похоже на Верякуши в Дивеевском районе. Урваши, откуда бежал один крестьянин, вероятно идентичны с Урванью в Ардатовском районе. Однако все это, конечно, требует подтверждения, в первую очередь по материалам других опубликованных древних документов, где могут быть зафиксированы прочие старинные формы этих и других топонимов.

Еще одна группа географических названий соответствует исчезнувшим или давно переименованным деревням и селам, однако же в силу того, что они упоминаются в одном акте с идентифицируемыми, мы можем примерно представить, где они были. Не считая Дерновки, это Сергиевское, на крестьян которого напала мордва соседнего Вторусского. Поскольку в этих местах протекает речка Сережа, то очень даже вероятно, что название загадочного села просходит от речки, а не от имени Сергий. А может быть, это старое параллельное название села Волчихи, соседнего с Вторусским - надо разбираться. В челобитной от 27 января 1693 года говорится о противоправных действиях крестьян села Пузы, напавших на крестьян села Новоселок, приехавших в неидентифицируемую мордовскую деревню Истряково для вывоза сруба купленной на снос избы - значит, это должна быть территория Вознесенского района, в прошлом населенного в основном мордвой. Из акта от 15 февраля того же года мы узнаем о поджоге мельницы на реке Канерге, принадлежавшей крестьянину села Кавреси, совершенном новокрещенцами-мордвой из деревни Кавлей. Очень вероятно, что загадочные Кавреси - это старое название деревни Гари в Ардатовском районе, стоящей как раз на Канерге неподалеку от Кавлея. Если крестьяне неидентифицируемой деревни Ларионова не давали проезда на поля крестьянам соседней Романовки (что сейчас в Лукояновском районе), то, скорее всего, эти населенные пункты находились рядом. Поскольку крестьяне несохранившегося села Макарьева украли лошадей в Стексове (ныне Ардатовского района), то и эти села должны были быть где-то неподалеку. Около Серякуш где-то была деревня Князь-Иваново, жители которой нападали на серякушцев в лесу. Факт того, что на бортников села Мечасова (ныне Ардатовского района) нападали в другом уже лесу крестьяне из сохранившихся до наших дней Мухтолова и Докукина, а также неизвестного ныне села Федоровского, дает повод расположить это Федоровское в лесах под Мухтоловом. Если мы узнаем, что крестьяне несохранившейся или давным-давно переименованной деревни Истлеской завладели землями крестьян из Осиновки (ныне Гагинского района), значит, эти деревни были соседями. То же можно сказать о деревне Ивановке (она же Сутермино), одного из крестьян которой избил Кирюшка Федоров из недалекого Смолина (ныне в Дивеевском районе). Таким образом, мы видим, что ввод А.Ю. Хачко в научный оборот свежих источников по истории южных районов нашей области дает возможность сделать некоторые выводы и географического характера, в частности о старых формах имен, параллельных названиях и расположениях несохранившихся до наших дней населенных пунктов.

Есть несколько актов, повествующих о событиях в совершенно неидентифицируемых даже приблизительно селе Тургеневе (от 3 декабря 1692 года), деревне Нарме (от 20 декабря 1692 года), деревне Терентьевке (от 26 октября 1701 года) и деревне Лодыгине (от 9 декабря 1701 года). Все они указаны в отрыве от привязок к соседним селениям и без привлечения дополнительных источников остаются "безместными".

* * *

Теперь перейдем к чисто лингвистическим выводам. "Нижегородский топонимический словарь" Н.В. Морохина 1997 года издания скорее плох, чем хорош, но лучшего пока еще никто не составил. Село Выжлей Перевозского района в нем пропущено. Опираясь на зафиксированную в акте 1701 года старую форму Вежлей, мы без труда идентифицируем первую половину составного названия с мордовским словом веженц (небольшой), а вторая часть, естественно, мордовское лей (озеро, речка). Достаточно убедительно и со смысловой, и с типологической, и с исторической стороны. Про Кологреево Ардатовского района Н.В. Морохину тоже нечего сказать. Пользуясь найденной нами старой формой Кологривово из акта 1701 года, мы легко разлагаем топоним на коло (около) и гриву - удлиненной формы возвышенность, совсем как райцентр Кологрив в Костромской области. Понятно и доказательно. Местное население рассказывает сказки про то, что колом якобы в старину называли съезжую избу, а греево от слова "огрева". Якобы тут грелись проезжавшие по тракту ямщики. Другая легенда говорит, что при походе Ивана Грозного на Казань у этого села царь якобы вбил во дно реки Иржи кол, от которого и произошло название села.

Про Шахаево Дивеевского района словарь Морохина тоже не знает ничего. Один же из актов ноября 1701 года прямо указывает, что Шахаево тогда было вотчиной князя Якова Шахаева. Значит, как и Мурашкино, и Бутурлино, это достаточно большое село получило в свое время название от имени владельца. В конечном счете имя это тюркское - деревню Шахайки Яранского района Кировской области тамошние языковеды возводят к имени первопоселенца марийца Шахая, которое связано со словом шах. Инаконец, Меленино - вымирающая деревушка в Вадском районе. Исловарь Морохина, и деревеские старожилы возводят название своего селения к женскому имени Маланья, дескать, Меленино - это Маланьино. Пользуясь челобитной от 9 февраля 1693 года, рукопись которой сохранилась в Казанском университете, мы понимаем, что старая форма названия деревни была не Меленино, а Меледино, и искать корни здесь нужно в кличке Меледа - вялый, с трудом разговаривающий человек.

Нет сомнений, когда будут (если будут) опубликованы списки арзамасских "каналоармейцев", где вероятно, деревни и села сгруппированы в кусты, соответствующие их географическому положению, мы будем иметь старые формы многих населенных пунктов юга нашей области. Тогда будут еще новые и интересные открытия.

Примечания


1 Газета издавалась как бы двумя отделами, в первом печатались исключительно распоряжения губернатора и объявления, во втором - все остальное, в том числе и масса не потерявших до сей поры своего значения статей.
2 Нижегородские губернские ведомости. 1850. N 55.
3 Центральный архив Нижегородской области (ЦАНО). Ф. 61. Оп. 216. Д. 306. Л. 4-5.
4 Цифра основывается на кн.: Любомиров П.Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611-1613 гг. М, 1939. С. 18.
5 Информация из Писцовой книги 1621-1629 гг. по Н. Новгороду. См.: Российская историческая библиотека. Т. 17. Ст. 289.
6 Цифры взяты из статьи первооткрывателя документа П.И. Мельникова (А. Печерского) в "Нижегородских губернских ведомостях" за 1850 год; приводимая в работе Н.Ф. Филатова 1989 года цифра в 727 мужчин не совсем точна.

[Журнал N15]
[Журнал "Нижегородский музей"]

В начало | Поиск| Карта сайта | E-mail| Социальная сеть BK
Copyright © 2000-2016 Музей ННГУ, ННГУ
[Для зарегистрированных пользователей]
8