Отделы музея: Музей истории ННГУ | Зоологический | Этнографический | Археологический | Фондовый | Сектор истории радиофизики | Отдел виртуальных программ | Музей науки ННГУ "Нижегородская радиолаборатория"| Информационных технологий| Музейной педагогики| Реставрационная лаборатория
Новости! | История ННГУ | Выставки | Экспозиция | Фонды | Экскурсии | Экспедиции| Деятельность | Пресса| Информация| Журнал"Нижегородский музей"| История НРЛ

Журнал Нижегородский музей

Журнал 20 Журнал N20":
Главной темой нашего журнала стал театральный и музыкальный Нижний Новгород".

К сведению!
И когда обозреваешь пройденный путь родного театра, с которым у многих из нас были связаны детство и юность, зрелость и старость - вся жизнь, - разум и сердце преисполнены безграничной благодарности всем артистам - и ушедшим, и ныне здравствующим...

Б.Н. Беляков.
Летопись Нижегородского-Горьковского театра

В Доме трудолюбия (1905-1910)
А.И. Василейская

А.И. Василейская Тетрадь для записей с воспоминаниями о Доме трудолюбия (всего 35 рукописных страниц) хранилась среди личных бумаг нижегородки Анастасии Ивановны Масловой (урожденной Коршуновой) (1917-2009). А написала тетрадь ее родная старшая сестра Антонина Ивановна Василейская (урожденная Коршунова) (1894-1980).

Антонина была дочерью Ивана Васильевича и Феклы Евфимьевны Коршуновых. Иван Васильевич занимал должность смотрителя Дома трудолюбия с начала строительства (1903-1905) и после его открытия. Воспоминания охватывают пять-шесть лет (1905-1910) и, по мнению автора, представляют "некоторый интерес". Сам текст написан примерно в 1955 году: "Прошло более полувека". После смерти А.И. Василейской (Коршуновой) тетрадь перешла во владение ее сестры Алевтины Ивановны, которая в 1996 году рассказала о содержании мемуаров на заседании литературного кружка в Управлении железной дороги (имеется такая пометка), где она долгое время работала инженером. В дальнейшем мемуары оказались в руках Валентины Георгиевны Клочковой (урожденной Чечулиной, 1947 г.р.), дочери Веры Ивановны Чечулиной (урожденной Масловой, 1921-2009). Вера Ивановна приходилась автору воспоминаний родной племянницей.

Воспоминания публикуются с небольшим сокращением. Оригинал (тетрадка) подарен Л.Л. Крайновым-Рытовым в фонд Государственного литературного музея А.М. Горького.

Товарищи! Основой для моего сообщения о Доме трудолюбия послужили мои личные воспоминания. Мой отец работал смотрителем этого дома с начала его строительства. Пока строился дом, наша семья жила рядом в доме Бровциной на Мистровской улице, а по окончании стройки переселилась в Дом трудолюбия (мне тогда было 9 лет), где прожила около шести лет. К сожалению, у меня не сохранилось никаких документальных данных, что сделало бы мое сообщение более достоверным и придало бы ему большую весомость и значимость. Тем не менее надеюсь, что мой рассказ вызовет некоторый интерес, так как дом, о котором в нем будет говориться, не совсем обыкновенный дом в связи с тем, что построен он для не совсем обыкновенных людей - людей, которыми очень интересовался великий писатель А.М. Горький.

В Первую империалистическую войну в нем размещался лазарет. До лазарета здание было занято под солдатские казармы. Зная, какова была жизнь солдата при царском режиме, можно смело предположить, что радости в стенах этого дома было в этот период мало. Еще меньше было ее в первые годы существования дома.

Семья Коршуновых. Слева направо: Иван Васильевич, Анастасия, Фекла Ефимьевна, Антонина (стоит) Дом был построен не для казарм и лазарета, а с особой целью, и запланированы были в него особые люди. Они-то и заполнили все этажи нового здания с первых же дней его жизни. Эти люди принесли с собой и свое имущество: нужду, горе, болезни, несчастье, попранное человеческое достоинство и сознание безнадежности когда-нибудь выбраться из своего положения. Что же это были за люди? Их тогда в Н. Новгороде называли "золотой ротой", золоташками, босяками, адяшками. Босяков было много - сотни, десятки сотен. В рубище, заросшие, с отекшими от болезни и пьянства лицами, их можно было встретить по всему городу. Одни бродили в поисках случайного заработка (на базарах чаще всего), помогая торговцам подвозить и разгружать товары, хозяйкам подносить до дому покупки. Другие просили милостыню, а некоторые не брезговали брать и то, что "плохо положено", т.е. занимались мелким воровством. Но главная их масса была сосредоточена на Нижней набережной и на Рождественской улице. Заработать здесь было легче, особенно с открытием навигации. Матушка-Волга ими не брезговала и их принимала, поила и кормила. Босяков было немало и в других городах тогдашней России, особенно в приволжских. Босячество было социальным злом капиталистического общества, являясь живым ему укором и обличителем царского строя. "Столпы общества", в основном богатое купечество, начали строить так называемые Дома трудолюбия. Цель их постройки: хоть немного спрятать от глаз людских выброшенных за борт жизни людей и дать этим несчастным дневной приют и работу. Но и от этого мероприятия благотворители-строители имели своеобразные проценты: облегчение своей вины, а тем самым успокоение совести; приобретение почета и веса в капиталистическом обществе и, кто знает, может быть, и местечка в раю на том свете.

Еще и теперь над главным входом Горьковского полиграфа можно прочесть: "Дом Трудолюбия имени братьев М. и Л. Рукавишниковых". Это его первичное название с 1904 года. Раньше на этом месте стоял тоже Дом трудолюбия значительно меньших размеров. По неизвестной причине ночью в конце 80-х годов произошел большой пожар. Дом сгорел дотла. Остался во дворе небольшой двухэтажный каменный флигель. На месте сгоревшего дома известные нижегородские купцы братья Рукавишниковы выстроили новый Дом трудолюбия.

Я тогда слышала, что в строительство дома вложили деньги и еще некоторые лица, но, очевидно, братья Рукавишниковы внесли более солидный капитал, нежели другие, дому и присвоили вышеупомянутое название. Итак, дом построен. В подвальном этаже его помещались: кочегарка, кухня, столовая и комната метров в 30 - общежитие для постоянных рабочих. На втором этаже расположены были: швейная мастерская, контора (около главного входа); в остальном помещении этого этажа работали разнорабочие, как теперь называют неквалифицированных рабочих. Что они делали? Мужчины и женщины всех возрастов, подростки, даже дети щипали паклю: просмоленную нетолстую некрученую веревку, сидя на скамьях и держа ее на коленях, расщипывали до полной волокнистости. Это была грязная работа, с непривычки болели кончики пальцев. В помещении стоял терпкий смолистый запах. Пыли было достаточно. Спецодежды не полагалось. В швейной мастерской на тяжелых ножных машинах, без электрического мотора, женщины и даже подростки (лет 15-ти) шили из жесткой непромокаемой парусины чехлы для спасательных кругов и нагрудников. Шили также солдатское белье, наматрасники (из тика). После 12-часовой и такой тяжелой работы они сильно уставали. "Отгрохали", - говорили они после работы. В швейной работали сдельно, но больше 60 копеек в день заработать было невозможно. Из этих женщин я хорошо запомнила Евдокию Ивановну. У нее были уже седые волосы, желтое лицо, желтые зубы, из которых она ни на минуту не выпускала папиросы. Говорила каким-то надтреснутым хриплым голосом, кашляла. За глаза ее называли чахоточной Дунькой, но слушались и уважали: она была грамотной, умной, сумела покончить со своим позорным прошлым, жила на честно заработанные деньги.

В пакетной мастерской (на 3-м этаже) клеили бумажные пакеты для отпуска товаров из магазинов, картонные коробочки для кондитерских изделий и круглые коробки для головных уборов. Напротив пакетной, в матрасной мастерской, набивали матрасы. Здесь возвышались кучи мелко нарезанной мочалы. Тут же набивали пробковой массой спасательные круги и нагрудники. Круги складывали, скрепляя вместе, один на другой, таким образом из них получалась высокая, широкая труба. Эти трубы нам, детям, доставляли большое удовольствие: мы спускались в них, играя в прятки, на самое дно. Выскакивали и проваливались внезапно, изображая волшебников. Контора, пакетная и швейная после работы запирались.

При Доме трудолюбия был большой зал. Окна его выходили на Мистровскую улицу и заканчивали здание. Зал представлял из себя церковь. На возвышении переднюю стену его занимал большой иконостас с иконами. По бокам возвышения (амвона) имелось два маленьких подсобных помещения, где хранилась всякая церковная утварь. Двери комнаты выходили в зал и запирались. В этой церкви по заказу богачей служили молебны: за здоровье болящих, за удачу в делах; или панихиды за умерших. Заказывали и целые обедни. Регулярной службы, как в церквах, не было. Имелся и свой священник (по совместительству) отец Яков, Батистов по фамилии, средних лет, упитанный, всегда веселый. Учитывая состав своих "прихожан" и понимая, что им не до Бога, не тратил много времени на нудные нравоучения, адом никого не запугивал, службу не затягивал. Выпить не отказывался, но сильно пьяным его не видели. Как говорится, он пришелся к дому. На Пасху и Рождество проводилось торжественное богослужение; в обязательном порядке на нем присутствовали все, проживающие в доме, приходили и не проживающие и даже посторонние, т.е. не работавшие в доме.

В этом же зале устраивались и елки. Иконостас задергивали занавеской, и церковь превращалась просто в зал, тем более что никаких икон на стенах не было. Елку ставили огромную. Украшали ее (совместно с детьми) какие-то благотворительницы. Я помню 4 дочерей купца и маклера Лелькова (он же являлся и председателем правления Дома трудолюбия). Они же проводили и елку, организовывали танцы, игры. Приглашались дети служащих и рабочих только Дома трудолюбия. Детей набиралось достаточно: у бухгалтера их было восемь человек, у помощника смотрителя - шесть, у смотрителя - трое. Многодетных босяков не было. В основном дети последних (кроме обязательного для всех детей пакета с лакомствами) получали в подарок одежду, обувь, учебники. Список об особо нуждающихся детях правление Дома трудолюбия запрашивало заранее, и в подаче самых точных сведений о них немалую роль играли мы, дети.

Дети Дома трудолюбия. Слева - Тоня Коршунова Потухшую елку тут же разбирали, и все снятые игрушки делили между присутствующими малолетними гостями. Это было, пожалуй, самым приятным моментом всего елочного праздника.

Распорядок дня в доме был такой: в 6 часов утра и летом и зимой открывались железные ворота и начинался рабочий день. Но еще задолго до 6 часов иногда выстраивалась очередь из оборванных полубосых людей. Были тут и старики и старухи, и женщины с детьми всех возрастов. Почему очередь? Ее составляли исключительно разнорабочие, босяки в полном смысле этого слова, так как именно они были очень непостоянны в своем образе жизни. Есть деньги - пьют, не работают. Появилось желание перебраться в другое место, город, с работой расставались легко. Поэтому число приходящих на работу менялось, количество же рабочих мест оставалось постоянным. Все расходились по своим местам. В 7 часов утра из кухни отпускался кипяток, кое-кто заваривал чай (обычно семейные имели железный чайник). Дети отправлялись в школу (но таких было немного). Между прочим, один из них, Леонид Маленков, учился со мной в одном классе и окончил начальную школу. Его сестра лет 15-ти работала в швейной мастерской Дома трудолюбия, мать щипала паклю. Жили они на Ковалихе, в полуразвалившемся флигельке, во дворе; спали на полу, на каком-то старье. Я была у них летом, а как они могли жить зимой в таких условиях - трудно представить. С сахаром чай пили очень немногие, да и хлеб имелся далеко не у всех. Выручали ржаные сухарики, посыпанные солью, всегда имеющиеся в кухне в ящике, а другой ящик с ними стоял около ворот, около бака с кипяченой водой (в теплую погоду).

В 12 часов дня все работающие спускались в столовую и усаживались на длинных скамьях за большие столы. Из каждой деревянной чашки обедали четверо; 8-фунтовый каравай хлеба делили тоже на четверых. На каждую четверку из кухни получал еду один; он же и сдавал чашку и ложки обратно. За обед денег не брали, в основном столовая существовала за счет благотворителей. Обед в обычное время, т.е. когда разрешалось религией есть скоромное, состоял из щей с говядиной, бараниной, свининой, солониной с кислой или свежей капустой и каши (пшенной или гречневой). Каша смазывалась говяжьим или бараньим салом. По постным дням (средам и пятницам) и также во все посты ели постные щи из сушеных грибов (маслят или черных), а каша поливалась конопляным маслом. Если в постные дни церковью разрешалось есть рыбное, то готовили щи из соленой рыбы (снетков, судака, леща).

В 5 часов дня опять получали кипяток. Ужина не полагалось. В 6 часов вечера кончали работу, ворота запирались и здание погружалось в тишину, а зимой и в темноту. Только во дворе, на 3-м этаже светились 3 окна смотрителевой квартиры, 3 окна квартиры бухгалтера и 3 окна общежития на нижнем этаже. В доме жилых помещений больше не было. Пьяных на работу не пропускали. Работали как-то тихо, молча. Никакой брани не было слышно. Правда, были случаи, когда проносили с собой водку, напивались, поднимали шум, даже драку, но таких быстро усмиряли. На дворе стоял большой ларь, может быть из-под муки или мусора, в него-то и сваливали буянившего скандалиста. Мы, ребята, с большим удовольствием усаживались на этот домашний вытрезвитель, стучали по нему ногами, переговаривались с его временным жильцом. Ночевать в доме никому не разрешали. Если подозревали, что кто-то в доме остался, обыскивали все здание вплоть до чердака. Обыск производили живущие в доме (в общежитии) и, конечно, ребята. Незаметно остаться на ночь в доме стремились те, кто не имел постоянного жилья, а на ночлег не было денег. В теплую погоду таких случаев не наблюдалось. Расчет за работу производили каждую неделю: учитывали большую текучесть среди неквалифицированных рабочих, так называемых золоторотцев. Платили им сдельно очень мало: от 7 коп. до 15-ти (за расщипывание пакли). Пристрастия к личной собственности эти люди не имели; провести же в непогоду день в тепле, поесть горяченькой пищи (хоть и раз в день), а вечером выпить водки и приобрести табачку их вполне устраивало: на некоторое время. У женщин потребностей было больше: ими покупался чай, сахар, особенно для детей; они ходили в том, что можно назвать одеждой. Новой одежды мне не приходилось видеть даже на женщинах. Они тоже пили.

Смотритель, его помощник-бухгалтер, 2 или 3 конторщика, кочегар, сторож, работники кухни, кучер считались постоянными служащими и получали жалованье ежемесячно. К большим праздникам (Пасхе и Рождеству) им выдавали наградные в размере месячного оклада. Смотритель, бухгалтер, помощник смотрителя имели по 2-комнатной казенной квартире. Остальные служащие несемейные жили в общежитии, спали на железных кроватях. Постельных принадлежностей им не полагалось (кроме матрасика). Кроме того, смотрителю, бухгалтеру, помощнику смотрителя полагался черный хлеб (по потребности), белый (2 фунта в день) и не дороже 5 коп. за фунт и 3 фунта мяса. Эти продукты они покупали в магазине по заборной книжке. Если же стоимость их и количество превышали норму, то приходилось доплачивать из своего жалованья. Обедом из кухни этим лицам правление Дома трудолюбия не разрешало пользоваться. Самую большую зарплату получал бухгалтер (50 рублей в месяц). Смотритель рублей 35 (точно не помню), его помощник 25 руб. в месяц. Отпусков не полагалось.

Работы было много. Смотритель с помощником закупали материалы для мастерских, принимали заказы, следили за их качеством и выполнением. На зиму в больших кадках засаливали капусту. Ее рубили желающие, кто работал в доме. "Капустные дни" были веселые дни: пели песни, ели кочерыжки от капусты до отвала, набирали их домой. Подносили и водки. При Доме трудолюбия содержались две ломовые лошади. Пролетки и саночек не было, так как разрешалось возить только грузы. На Масленице под дугой с надписью: "Дом трудолюбия им. бр. Рукавишниковых" полные сани веселых ребят можно было встретить на Ковалихе, на Варварке, на Полевой улицах. На главных улицах, Покровке и Большой Печерке, на розвальнях полицией кататься было запрещено.

Иногда дом посещали члены правления. Чаще других видели здесь, его называли попечителем дома, купца Лелькова. Он обходил мастерские, беседовал с работающими, детей угощал "конфектами". Заходил и в квартиры служащих, расспрашивал, как они живут, учатся ли дети, интересовался их отметками. Хорошо успевающих в учебе детей настоятельно советовал родителям учить дальше.

Взаимоотношения с золоташками живущих в доме были не плохие, и даже очень не плохие. Для нас, детей, они были просто несчастными больными людьми из-за водки. Такого же мнения были и наши родители, тем более что и наши отцы были подвержены той же болезни только в гораздо меньшей степени. Некоторые босяки были веселые, разговорчивые, другие угрюмые, на вид злые, но ребят они никогда не обижали. Мы их никогда не боялись. Однажды я увидела, что впереди идущий меня оборванец потерял пятачок. Подобрав с тротуара монету, я догнала ее владельца и протянула ему деньги. Убедившись, что в его худых карманах пусто и узнав из разговора со мной, что я люблю конфеты, и особенно тянучки, он отдал мне пятак обратно. Я не хотела брать. Тогда он попросил меня сходить в лавочку (она находилась рядом) и на весь "капитал" купить тянучек, так как он тоже любит их и давно не ел. Я принесла 5 штук. "Ну а теперь беги домой, мне конфетки не по зубам, возьми себе, а деньги я бы все равно пропил", - сказал он. Водка, водка - вот что сделало этих людей такими, сбросило их на "дно" жизни. Так думала я, моя мать и многие окружающие меня люди. Как теперь говорят, мы сильно переживали. Но как помочь горю? Конечно, уничтожить главного врага - водку. Но мы это сделать бессильны. Кто же может? Конечно, царь. Он все может. Он главный, он земной бог. Надо действовать через него.

 Воспитанники Дома трудолюбия в столярно-слесарной мастерской. Крайняя слева стоит Антонина Коршунова И вот, уже научившись прилично писать, я опустила в почтовый ящик письмо царю. "Царь-батюшка! - значилось в письме. - Запрети водку! Если ее не будет, то все будут жить хорошо, не будет разутых и раздетых людей, пьяниц. Без водки они найдут свою точку зрения и будут молиться за тебя всю жизнь". Следовала моя подпись ("Тоня Коршунова") и две подписи (грамотных было очень мало) женщин, окруживших меня во время написания письма и подсказывавших текст его. Ответа мы не получили.

Почему я написала про какую-то точку зрения? У нас работал кочегаром дядя Саня. Он был средних лет, много выпивал, очень приветливый, чудесно рассказывал сказки, разные истории. Мы угощались у него репчатым луком, ломтики которого макали в соль, насыпанную горочкой прямо на стол. Вообще-то вход посторонним в кочегарку запрещался, но там было так много интересного, что мы частенько делали туда визиты. Дядя Саня объяснил, что спиваются потому, что человек теряет свою точку зрения или вовсе не нашел ее в жизни. Без "точки зрения" человек не может жить. Вот тут-то водка и входит в силу. Нам почему-то его замысловатое объяснение было понятно. Оказывается, оно было и всем понятно в этом доме и вопрос о "точке зрения" не казался смешным, кому бы я его ни задавала. Очень многие мечтали найти свою "точку зрения", но претворять мечту в действительность оказалось очень трудно. Расскажу один случай.

Однажды к отцу пришел человек, по костюму и общему виду не отличающийся от типичного золотаря. После продолжительной беседы с ним отец попросил у матери пару белья, ботинки, костюм. Они пошли в контору. Вечером он явился к нам неузнаваемым: вымылся в бане, постригся, сбросил свои лохмотья и оказался совсем молодым человеком. Ему было всего 23 года. Звали его Иваном Николаевичем. Он твердо решил вновь стать "человеком", обещал бросить пить и просил ему помочь осуществить его желание. Иван Николаевич рассказал, что окончил реальное училище. Хотел учиться дальше. Не удалось: средств не было. Устроился на работу писцом в надежде скопить денег на учебу. Как-то не получалось. Появились пьющие товарищи. Начал сам выпивать; все больше и больше. Сорвался с работы, но пить бросить не мог, из-за водки пропивал одежду. Стало стыдно родителей, знакомых, скрылся из города, бродяжничал. Попал в Н. Новгород, некоторое время щипал паклю в Доме трудолюбия. Наконец осознал, что дальше так жить нельзя. Мобилизовал все свои силы, всю свою волю и решил бросить позорную жизнь. Его устроили конторщиком. Работал он хорошо. Оделся, купил пальто, шляпу, стал приятным молодым человеком, тихим, вежливым, даже немного застенчивым. Ходил часто в нашу семью. На именинах, на праздниках танцевал вместе с нами, ходил на каток. Все мы радовались, глядя на Ивана Николаевича, симпатизировали ему и бросили думать, что он вернется к прежней жизни. И вдруг среди лета он исчез. Через некоторое время, в одно из воскресений, мы с отцом отправились его искать. Конечно, надеялись найти его у Волги, так сказать в "главном штабе". Ярмарка, Нижегородская знаменитая ярмарка была в разгаре. Она привлекала в Нижний множество и деловых людей, и босяков. Весь берег и ближайший к нему тротуар были усеяны золоторотцами. Они сидели и лежали прямо на земле. Одни стирали свою убогую одежду в реке, другие ее сушили, накинув на голое тело, некоторые чинили, зашивали дыры. Были и такие, которые вылавливали "посторонних жильцов" из одежды и из косматых нечесаных волос на головах друг у друга, как тогда говорили, "искались". Большинство же, сняв лапти, вытянув ноги, грелись на солнце, сушили грязное тряпье с ног и разные опорки, очень отдаленно напоминавшие обувь. Были здесь и спящие, и пьяные, и больные. Тут же с лотков покупали горячую печенку, легкие, так называемый ливер на закуску к водке. Порция такой закуски стоила 2-3 копейки. Многие с нами здоровались, угощали арбузом, воблой. Ни драки, ни шума. Очевидно, спокойные воды реки, ласковые лучи солнца, теплота летнего дня умиротворяли больные беспокойные души босяков. Мы с отцом, казалось бы, достаточно привыкшие к этим людям, были потрясены увиденным. Прошло более полувека. Но даже время, затушевывающее в нашей памяти самые сильные впечатления, оказалось бессильным затемнить в моей памяти яркие краски той картины, которую я увидела на берегу Волги. Проходя сквозь строй таких необычных людей, я мечтала, когда вырасту, сама добраться до царя, рассказать ему обо всем и тогда: тогда, конечно, все будет хорошо. Ну что же? Моя детская мечта исполнилась: до царя-таки "добрались", действительно все дело было в нем. Поиски Ивана Николаевича были безуспешны. Никто его не видел и никто не мог ничего о нем сообщить.

Наступила осень. Однажды я услышала отчаянный стук в дверь нашей квартиры, брань и крик: "Открывайте, я пришел всех убить!" Я узнала голос Ивана Николаевича. Однажды мне пришлось видеть его пьяным. В этом состоянии он буйствовал, к нему в одиночку боялись подходить, ловили арканом, связывали и помещали в ларь-вытрезвитель. Проспавшись, буян становился смирным, тихим человеком. Зная это, я, со слезами оттаскивала отца от двери. Но он как-то сразу распахнул ее, и мы все трое от неожиданности несколько мгновений растерянно смотрели друг на друга. Потом отец сказал: "Ну, кавалер, здравствуй, - и, взяв у него нож, протянул ему руку. - Барышни-то по тебе соскучились". А "кавалер" молчал и старался прикрыться грязной рогожей, которая составляла весь его костюм. Угостив "гостя" квасом, отец велел мне отвести Ивана Николаевича в столовую. Путь был не близкий, я побаивалась, но все же мы дошли благополучно. Все-таки ему пришлось отсыпаться в "вытрезвителе". На другой день на работу он не явился и вообще более не показывался в Доме трудолюбия. На берегу тоже его не видели. Очевидно, он покинул наш город, а возможно, и погиб, так и не найдя "точку зрения".

Так же плачевно окончилось дело и у купца из города Самары. Он тоже ходил в босяках. Его разыскала в Доме трудолюбия жена. Она явилась красивая, богато одетая, в закрытом экипаже. Забрала мужа с собой в гостиницу, привела, как говорится, в человеческий вид. Они ходили в театр, гуляли по вечерам в Мининском саду. Глядя на эту еще совсем молодую пару (им было лет по 30), никто бы не сказал, что над их головами уже занесен дамоклов меч. И несчастье произошло. Перед отъездом в Самару жена отпустила мужа куда-то одного, и только дня через три ей удалось отыскать его в ночлежке разутого и раздетого. Горе женщины было велико, тем более что муж наотрез отказался вернуться. Ей пришлось уехать одной. Через некоторое время она приехала с какой-то родственницей снова в Нижний. На этот раз им удалось увезти его в Самару. Но писем радостных приходилось читать нам немного. В конце концов, он как-то трагически погиб - или утонул, или попал под лошадь. Я не помню.

Более удачно устроил свою жизнь конторщик по фамилии Цингель. Ему было уже за тридцать; начал лысеть. Выпивал, но "срывался" редко. Жил в общежитии, одевался более чем скромно. "Срывы", небольшие запои мешали ему жить семейной жизнью, так как иногда он пропивал и вещи. Его же мечтой было зажить именно тихой семейной жизнью. И вот ему подыскали невесту, скромную девушку лет 27. Родители невесты имели свой домик. Назначили день венчания. Невесту собрали, пришли подружки провожать ее в церковь, гости. По обычаю тех времен жених должен первым явиться в церковь, чтоб встретить там невесту. Много раз бегали мы в церковь узнавать, не пришел ли жених. Но так и не дождалась невеста своего жениха, пришел он с повинной дня через четыре.

А произошло вот что. Надев невестин традиционный подарок тройку (брюки, пиджак и жилет), Цингель пошел в церковь, но провожавшие его приятели уговорили его зайти выпить по рюмочке. За рюмочкой была выпита вторая, третья и т.д., пропили все деньги.

Отказаться от дальнейшей выпивки оказалось делом трудным. Начали пропивать вещи. В конце концов улетела и тройка. Хоть от невесты он получил отказ, но от мечты своей Цингель не отказался. Он бросил пить совсем, а через год женился на бедной девушке. Сняли они крохотную комнатку в мезонине на Полевой ул. (теперь ул. М. Горького). Жена оказалась хозяйственной, и на его жалованье, восемнадцать рублей в месяц, они умудрялись даже приобретать кое-какую мебель. Он был счастлив. Прожив года два в Нижнем, Цингель уехал с женой на свою родину, кажется, в Ярославль. Из его писем было видно, что он окончательно освободился от своей страсти к выпивке.

Основные массы в "золотой роте" составляли малоземельные крестьяне, уехавшие из деревни на заработки. Большинство золоташек были неграмотные. Но попадались со средним и высшим образованием (с их слов). Один из них, например, уверял, что знает французский язык с детства, и вызвался давать нам уроки французского языка, но после нескольких занятий наш учитель скрылся, как говорят, в неизвестном направлении.

До сих пор я говорила о босяках в полном смысле этого слова, о тех, кого мы можем представить себе по пьесе А.М. Горького "На дне". Но считаю целесообразным сказать немного и о людях, постоянно работавших в Доме трудолюбия (афишеры, кочегар, сторож), и вообще о людях, работавших в мастерских (пакетной, матрасной, щеточной, швейной). Последние являлись уже рабочими. Одевались они более или менее прилично, у всех было постоянное жилье (они снимали углы и комнаты), ходили на работу систематически. Из них большинство знали грамоту. Нас, ребят, привлекала пакетная мастерская, поскольку там было много красивых картиночек, которые наклеивались на разные картонные коробки для конфет, бобоньерочки и проч. Пакетчиков было человек 30-40. Работали сдельно, но больше 60 коп. в день заработать было трудно. Мы тоже иногда вместе с ними усаживались за столы и "работали". Иногда они пели песни. Особенно мне нравилась песня "Среди долины ровные". Пели они ее как-то особенно, вполголоса, любовно так, что помимо воли она забиралась в душу каждого. Пели они и революционные песни, и нетрудно было догадаться, что среди пакетчиков были и революционеры. Они проявили себя в 1905 году, но ни имен, ни фамилий их я, к сожалению, не помню. Однажды от одного из рабочих я получила тоненькую книжечку. Через нее я и другие ребята познакомились с революционными песнями. Мы наизусть распевали "Марсельезу", "Дружно, товарищи в ногу", "Вы жертвою пали в борьбе роковой". Этот же рабочий при каждом моем появлении в мастерской задавал мне один и тот же вопрос: "А что пора русскому народу?" На что я без единой запинки должна была отвечать: "Пора русскому народу добывать себе свободу". Все улыбались. Когда наступил 1905 год и пришло время действительно добывать себе свободу, мастерские опустели, рабочие примкнули к демонстрации, направлявшейся к Народному дому, на Острожную площадь. Я тоже как-то попала в гущу демонстрантов. Незнакомая девушка передала мне красный флаг. Но вдруг началось какое-то смятение. Среди нас появились люди в черных одеждах, что делало их похожими на катафальщиков. Оказывается, навстречу нам шла с хоругвями, с иконами, с портретами царя и царицы "черная сотня". У многих в руках были палки. Я почувствовала, что кто-то сильным рывком вытащил меня из толпы и за руку поволок назад, к дому. Сунув меня в открытое настежь парадное, человек побежал обратно. Мне показалось, что лицо его было в крови. Это был один из пакетчиков. Вскоре и отец явился домой под "конвоем" двоих рабочих, но без шляпы и очков, так как черносотенцы набрасывались на всех, носивших шляпу, очки и особенно пенсне, считая их владельцев социалистами. Сколько времени регулярно не работали, я не помню, но в рабочие дни стало очень интересно. Люди были веселые, громко пели, рассказывали о революции, коммунизме. Из их рассказов мы узнали, что деньги уничтожат, все будут иметь образование; за работу будут платить всякими вещами, кому что нужно. На вопрос, кто же будет подметать улицы, возить мусор на свалку, грузить на пароходы, отвечали: "Будем работать все по очереди". Узнав, что царей больше не будет, а на всякие должности будут выбирать из народа, мы с дочкой бухгалтера пробрались к большой толстой книге, в которую черносотенцы (их явилось трое в квартиру бухгалтера) самовольно, без чьего либо согласия, вписали имена и фамилии не только наших родителей, но имена и всех детей, замазали чернилами наши имена. Мы надеялись, что и нас выберут когда-нибудь, так как будем жить честно. Так же быстро примкнули к революции и афишеры. Они занимались тем, что расклеивали театральные афиши, цирковые, рекламы, разные объявления. Правление Дома трудолюбия заключало договора по этому поводу с разными учреждениями. В обычное время работы у них было не очень много, но во время ярмарки загружены они были сильно. Мне помнится, их было человек 6-8. Получали они ежемесячное жалованье рублей 12. Жили в общежитии, получали во временное пользование железную кровать. Постельные принадлежности имели свои. Общежитие выглядело не совсем "нарядно". Чистоту все же соблюдали. В городской театр, а также в ярмарочные (Лубянский, Оперный Фигнера), в цирк их пускали бесплатно. В силу последнего обстоятельства с афишерами мы тоже дружили, так как они брали нас с собой, несмотря на то что нам иногда приходилось простаивать на галерке весь спектакль. А в революцию в театре было всегда полно. Ведь ставили запрещенные пьесы, такие как "Ткачи" Гауптмана, "Евреи" Чирикова, "Черные вороны", "За монастырской стеной". Но больше любили посещать Народный дом. В "любителях" там состоял конторщик из нашего дома Вася Шуйсков (совсем не пьющий и живущий в общежитии), так что мы имели возможность познакомиться с самодеятельными артистами и даже побыть за кулисами, тем более что "артист" с завода "Фельзер" Петя Цыганов был личным знакомым нашей семьи. "Золотая рота" не так бурно реагировала на революцию. Многие ходили на работу, тем более что кухня работала исправно. Но постепенно жизнь вошла в обычную колею.

Иногда в Доме трудолюбия появлялись люди, которые не были похожи ни на рабочих, ни на босяков. Расскажу об одном из них. Все звали его Виктором Ивановичем. Это был человек атлетического сложения, лет 30-ти. Длинные густые волосы прикрывала черная матерчатая шапочка, на ногах надеты крепкие кожаные сапоги. Одежда в исправности. Пьяным не видели. Жил в общежитии, работал афишером. Он частенько собирал вокруг себя ребят, рассказывал интересные сказки, оделял конфетами. Всем казалось, что он очень любит детей. Я спросила, неужели и он потерял "точку зрения". "Бога я потерял, девочка", - ответил он. "Так его в церкви найти лег- ко", - посоветовала я. "А я бежал из церкви, через большой каменный забор бежал". Потом мы догадались, что это был беглый монах. В дальнейшем заметили, что он сильно тяготеет к девочкам. Дошло до родителей. Он быстро покинул дом. И вероятно, совсем ушел из Н. Новгорода. Я бы могла говорить об этом доме и еще многие минуты, но - время:

[Журнал N20]
[Журнал "Нижегородский музей"]

В начало | Поиск| Карта сайта | E-mail| Социальная сеть BK
Copyright © 2000-2016 Музей ННГУ, ННГУ
[Для зарегистрированных пользователей]
8