Отделы музея: Музей истории ННГУ | Зоологический | Этнографический | Археологический | Фондовый | Сектор истории радиофизики | Отдел виртуальных программ | Музей науки ННГУ "Нижегородская радиолаборатория"| Информационных технологий| Музейной педагогики| Реставрационная лаборатория
Новости! | История ННГУ | Выставки | Экспозиция | Фонды | Экскурсии | Экспедиции| Деятельность | Пресса| Информация| Журнал"Нижегородский музей"| История НРЛ

Журнал Нижегородский музей

Нижегородский музей Журнал N27": Основная тема номера: Основная тема номера: активная позиция ННГУ им. Н.И. Лобачевского в отношении к сохранению и популяризации нижегородского богатейшего научного культурного и технического наследия."

К сведению!
В этом номере нашего журнала мы открываем рубрику "Навстречу 100-летию ННГУ", в которой будут публиковаться новые материалы из фондов университетского музея, государственных и личных архивов, воспоминания участников событий, биографические материалы ученых и организаторов науки и университетского образования..

На фронтах гражданской войны (Воспоминания)[*]

Андрей Николаевич Федоров - хранитель истории РАИ, член Союза цирковых деятелей России.

* Публикация А.Н. Федорова. Продолжение. Начало в № 26.

1918 год

Нужно сказать, что раньше не было, кроме Москвы и Питера, как теперь, постоянных трупп.

Мы вдвоем с женой получили приглашение на зимний сезон 1918/19 года в Саратовский театр миниатюр Миршаля.

Гражданская война была в самом разгаре. Фронт был недалеко от Саратова.

Генерал Толстов поднял уральских казаков. Зимой военные действия приостановились, и в нашей армии занялись учебой. Приехав в Саратов, мы в профсоюзе "Сапрососценид" (Саратовский профессиональный союз сценических деятелей) встретились с представителем одной из дивизий. В разговоре он сказал, что на фронте организуется театр для Кр[асной] армии и ему нужны артисты-профессионалы - ядро будущей труппы.

"Хорошо бы мне, - сказал он, - любовника и полюбовницу к нему, да только чтоб свои люди были". Меня заинтересовал этот человек, я долго с ним говорил, меня заинтересовали большие перспективы этого дела. Работа мне показалась очень интересной, и, когда он предложил мне взять организацию дела и ведение его, я, посоветовавшись с В.Г. Мировой, согласился. Порвали контракты с театром миниатюр и согласились ехать добровольно на фронт. Ядро труппы я подобрал небольшое, но в него входили артисты, желавшие честно, самоотверженно работать, невзирая на трудности и возможные лишения и опасности.

Вот имена этих энтузиастов:

Правдин Е.Г., Плотников М.Г., Южина Т.С., Ченчи С.Н., Лилит Е.К., Мирова В.Г. и я - Вадимов А.А.

Эти семь человек - ядро труппы, и мне предложено быть режиссером и ведущим актером. Разве это не заманчиво в 23 года?

Семеро смелых садятся в теплушки и едут на фронт. Пожелаем им счастливого пути, доброго здоровья и успехов в работе.

Едем на фронт

Семеро смелых переправились на ледоколе в Саратове на другую сторону Волги. Сидя в каюте ледокола, я слышал, как взламывался и шумел лед. Мне казалось, что вот так же ломается наша молодая жизнь. Что нас ждет? Переехав, погрузились в вагоны. Погрузка не была особенно трудной, по одному чемодану на человека да по постельному свертку. Наш артистический багаж: костюмы, обувь, парики, пьесы и прочее - мы временно оставили в Саратове. Нужно вспомнить, как ходили поезда зимой 1918 года, во время разрухи. Останавливались в поле, выдохшийся паровоз тяжело отдувался, а иногда и совсем замолкал. Все пассажиры и поездная бригада выходили и отправлялись разбирать сарайчики, заборы или в лес пилить деревья на топливо для паровоза.

Потом, встав цепочкой, из рук в руки передавали ведра с водой - поили ненасытный паровоз. После [нашей] долгой утомительной работы паровоз начинал набирать пары и много времени спустя нехотя как бы спросонок свистел и нехотя медленно-медленно начинал двигаться. На подъемах состав делился на части и паровозик вытаскивал по частям состав на соседний разъезд.

Казачьи разъезды могли каждую минуту, налетев, перебить всех. На этот случай при остановках выделялась охрана, вооруженная винтовками и откуда-то взявшимся пулеметом.

Никого тогда это не страшило, не удивляло - это было в порядке вещей. В пути в теплушках все перезнакомились, подружились, и через пару дней весь поезд был как бы одной большой семьей.

Поезд плелся очень тихо, и наш путь - каких-нибудь двести километров мы ехали восемь дней.

В вагонах велись бесконечные разговоры. Фронтовым рассказам не было конца. С большим интересом слушали мы рассказы из новой для нас жизни, жизни фронта. Очень много интересного пришлось услышать, и я очень жалею сейчас, что я то ли по молодой неопытности, то ли по легкомыслию не записал тогда некоторые из этих рассказов. А они стоили того, чтобы их рассказать сейчас, когда почти 40 лет отделяет нас от этой интереснейшей эпохи, о которой много книг еще будет написано и которая навсегда войдет в мировую историю своими страницами, полными невиданного энтузиазма. Раздетый, разутый, голодный народ, почти безоружный, голыми руками строил сам свою жизнь заново, окруженный враждой и недоверием. Мы ехали, чтобы хоть немного помочь в этой неравной борьбе народу, строителю новой, невиданной жизни

Сергуня говорит о Чапаеве

В теплушке вечерами собирались около коптилки - самодельного светильника (жестянка из-под консервов, керосин и фитилек) и начинались рассказы.

Все рассказы, разговоры и споры вертелись около одного уже тогда полулегендарного имени - Чапаева. Нам много пришлось слышать об этом овеянном славой человеке, с которым меня потом капризная судьбы столкнула и подружила. Еще в Саратове нам много о нем рассказывали и во всех рассказах его рисовали каким-то народным героем, и все говорили о нем с большой теплотой и любовью.

Рассказывали, как кулаки, мстя ему, убили его родного брата и как он, вернувшись в свои родные места со своим отрядом, отомстил за смерть своего брата. Как он поклялся быть защитником трудового народа

В пути на меня больше всего произвели впечатление рассказы о Чапаеве его земляка, фамилии его я уже не помню, но помню лишь то, что все его звали Сергуня.

Он рассказывал: "Много врут про Чапая, а я его с детства знаю. Одногодки мы и из Балакова, оба на Волге родились. И в одном, в 10-м, году призывались. Вместе после военки плотничали, нас и на войну против германки вместе взяли. Месяца за три до февральской революции его ранили, и эвакуировался он на родину подпрапорщиком, вся грудь в наградах была. Попал он в город Николаевск, и вскорости там военкомом гарнизона его сделали. Там он и организовал отряд Красной гвардии и вместе со своим дружком Зубаре-вым в феврале 18-го года белогвардейское восстание ликвидировал.

Во всем Николаевском уезде организовал Василий Иванович отряды Красной гвардии, тут и я попал к нему в его отряды. Человек он горячий, но справедливый и лжи не терпит, глаза у него огненные, сквозь сердце в саму душу глядит, и врать ему ничего нельзя, всю лжу насквозь видит.

Табаку не курит, а водки совсем не пьет. Но и без водки, когда можно, веселей всех нас бывает, а песни, песни поет, соловьем заливается и за самое сердце берет, а плясать начнет, никто его в жисть не перепляшет. Раз как-то стеганули мы казаков, я фляжку с хорошим вином, притороченную к седлу убитой казацкой лошади, достал и хлебнул малость. А он тут как тут, веселый, смешливый - хорошо мы тогда казаков трепанули. В июле того года в 12 верстах от Уральска были, и если бы не случай один у нас, давно бы наш был Уральск. Ну, да об этом после. Проходит он мимо, говорит мне: "Ты, Сергунька, к Плясункову скачи". "Слушаюсь!" - говорю. А он посмотрел на меня: "Что, Сергунька, али белоказацкого хватил малость?" - "Никак нет, - говорю. А глаза его в самую душу колют. Соврал, да вижу, что он не верит. Подаю ему флягу с остатком вина. Взял, понюхал, головой покачал: "Допей, дурак! Я, Чапаев, разрешаю. Только мне никогда не ври, насквозь вижу!" С тех пор никогда ему не врал. А с Уральском такой случай был. Вы все знаете, что в марте 18-го года уральские казаки разогнали областной Совет и генерал Толстов над казаками атаманство принял и против нас фронт открыл. А Николаевский уезд [Самарской губернии], где Чапаев красногвардейские отряды организовал, вплотную к Уральской области подходит. Ну, и выделили тогда небольшой красногвардейский отряд для борьбы с белой казарой. В апреле 18-го сформировали два отряда николаевских. Одним из них командовал Чапаев, а помощниками у него были Топорков и Плясунков. Оба эти николаевских отряда Особой армией назывались, а было там тыщи четыре бойцов, орудий десятка два да пулеметов около сотни. Начали мы и сосредоточились около станицы Озимки, вот там, куда вы сейчас едете. В мае нашу Особую армию переименовали в 4-ю армию, а отряды свели в бригаду, а командиром мы сами все единогласно Чапаева выбрали. Видишь ты! Сами назначили! Бригаду в честь Пугачева назвали Пугачевской, а полки в ней тоже именами народных героев назвали: 1-й полк - имени Емельяна Пугачева, а 2-й - имени Степана Разина. В июне Чапаев нас в наступление повел, и тогда же насмерть ранило его друга командира Разинского полка храброго Топоркова, а Пугачевским полком Плясунков командовал, так вот, говорил я, что близко к Уральску подошли. Верст за 12 были, да командующий армией, царский подполковник, в самый разгар притворился больным и боевого довольствия - снарядов вовремя не доставил. Чапаев на время боя на себя командование при-нял, да ведь без принадлежности и вошь не убьешь, ну, и отошли мы опять к Озимкам. Тут нашу бригаду влили в 1-ю Самарскую дивизию, и в первую бригаду наши Пугачевский да Разинский полки вошли. Разинским полком после Топоркова Кутяков стал командовать. А 3-й и 4-й полки Николаевскими называются, а командуют ими Михалев и Таулин.

В августе прошлого года белочехи Николаевск у нас захватили, а мы его от чехов освободили. Чехи наших насмерть убивали, раненых не жалели, ну, и мы пленных не брали. А сейчас Чапаева назначили командиром бригады и назвали ее 2-я Николаевская дивизия. Вот в нее вы и едете.

Василий Иванович распоряжение сделал, чтобы настоящий театр для бойцов в Озимках организовать. А я вот за литературой ездил. Вишь, целый угол литературой загрузил. Зимой-то делать будет нечего. Казара не полезет. Метель да сугробы, им на лошадях не развернуться, и свободы сугробы не дают".

Здесь же, в теплушке, нам Сергуня рассказал и про других соратников Чапаева, и больше всего про "маленького, ловкого, вертлявого чапаевского телохранителя", как он назвал, вернее, про адьютанта Петю Исаева, которого я, по рассказам Сергуни, как и Чапаева, очень верно себе представил. Узнал я, что больше всего Чапаев лошадей любит и что есть у него дивная тройка, на которой ветер обогнать можно, и вот этого человека мы должны увидеть, у него и вместе с ним работать будем. Уж скорее бы! А поезд, как назло, ползет медленно.

"Я - Исаев, Петей меня зовите!"

Вот, наконец, и станция Озимки. Выгружаемся. Сергуня толкает меня в бок: "Смотри - чапаевские лошади стоят, сам Чапай, наверное, здесь".

К нам тут же подходит молодой красивый парень в лихо заломленной кубанке. "Здравствуйте! Вы артисты? Я вас сразу по штатскому наряду узнал. Я - Исаев. Петей меня зовите. А вас как?"

"Ну, раз так, - ответил я, - зовите и меня просто Шура, а это вот мои товарищи, моя жена Вера, это Стася, Тамара, Лиля, Митрофан и Женя".

Все быстро перезнакомились, и мы говорим как старые друзья. Спрашиваю: "А где Василий Иванович?" Петя скосил на меня глазом: "А что, разве Вы его знаете?"

"Нет, слыхал только".

"Ну слыхать-то: о нем вся Россия слушает, - с гордостью сказал Петя, - нет сейчас Василия Иваныча, он в командировку послан в Москву - в Академию Генерального штаба учиться. Не хотелось ему с фронта уезжать, отказывался. Ну, да ничего не поделаешь. Приказали - и уехал. Что задумались? Кто тут у вас за старшего? Садитесь в санки. На чапаевских домчу".

Не успели мы с Верой Георгиевной сесть, как Петя с каким-то молодецким присвистом привез нас моментально со станции в село Озимки, где нам под театр был отведен большой дом. Наши товарищи далеко отстали от нас в степи. Да, действительно, лошади Чапаева были дивно хороши.

Нам была приготовлена баня, а на столе уже кипел самовар.

Оказывается, по нескольку раз в день звонили на станцию - узнавали, не идет ли поезд, и раза два выезжали встречать артистов. Наш приезд был для всех праздником. Все были рады, и каждый наперебой старался сделать для нас что-нибудь приятное. Петя со мной, Правдиным и Плотниковым даже в баню вместе пошел за компанию и там с таинственным видом сообщил, что нам приготовлено угощение, и хотя на фронте выпивать не разрешено, но нам семерым по стопочке приготовлено, и никто не увидит, как мы выпьем. Потом Петя был страшно поражен, когда я сказал, что не пью.

"Ну, как же это, артист - и вдруг не пьете? Нет, это как-то не так". Потом, спохватившись, добавил: "Да вот Василий Иванович тоже не пьет. Ну, а я тогда с Митрофаном Георгиевичем выпью". Георгиевич охотно промычал с полка густой октавой: "Угу! И неоднократно".

"Восход пролетарской культуры"

Народу в "наш дом" набралось полно. Дом большой, разделен просторными сенями на две части. В одной части огромный сарай с большущей русской печкой в углу - это наш будущий театр, который мы тут же с нетерпением и любовью осмотрели. Сцену нужно сделать. Лес - доски лежат, приготовленные, остроганные. Ждут нас, чтоб начать постройку сцены и кулис. Вторая половина дома состоит из больших сеней, одной большой комнаты, которую отвели мне с Верой Георгиевной, и двух поменьше. В одной поместились наши три актрисы, а в другой - двое актеров нашей труппы.

Чай все пили в нашей комнате, не вместившей всех желающих пожать руки, поговорить и что-нибудь сделать приятное актерам.

На стульях, табуретах, скамьях и появившихся откудато ящиках и даже поленьях кое-как расселись. Все вместе - и командиры и рядовые бойцы, грани стерты, одна семья. Мы сразу как-то почувствовали себя среди друзей.

Подходит ко мне, протягивая руку, человек с красивым волевым лицом и с латышским акцентом говорит: "Я - Стауэр - заведующий политическим отделом дивизии. Нам вместе придется работать. Пейте чай! Закусывайте, а мы будем говорить".

Тут же быстро выработали план работы. Правдину и Плотникову поручили наблюдать за постройкой сцены под моим руководством. Наметили репертуар. Оказалось, что пьес у них нет, есть только одна пьеса Льва Толстого "От ней все качества". Ее сейчас же наметили на открытие, да у меня оказалась случайно пьеска-скетч "Бедный Федя", неоднократно игранная мной и В.Г. Мировой. Ее тоже включили в репертуар, и мне пришлось добавить две инсценировки чеховских рассказов "Хирургия" и "Канитель". И в заключение было решено дать, как тогда говорили, "дивертисмент". В дивизии нашлись певцы, скрипач, рассказчики. До спектакля и после оркестр с крейсера "Андрей Первозванный" должен играть самые разнообразные вещи. Тут же Стауэр дал название будущему театру - "Восход пролетарской культуры". Отсутствие репертуара огорчило всех нас, и Стауэр очень обрадовался, когда я сказал, что в Саратове, в нашем артистическом багаже, есть несколько пьес, парики, обувь и костюмы. Сейчас же было решено срочно послать меня за нашим багажом и заодно за декоратором, каковым оказался художник, брат М.Г. Плотникова - Анатолий Георгиевич Плотников.

Я был несказанно поражен, когда всего за сутки доехал до Саратова. Из Саратова я выехал через два дня и отсутствовал всего пять дней. Меня на станции встречал уже мой новый друг Петя Исаев.

Чапаевские лошади быстро неслись по наезженной дороге, но мой возница Петя был молчалив и всю дорогу говорил только "Угу! Да, да, нет". Приехав, я был приятно поражен тем, что сцена была уже готова, кулисы оборудованы и даже повешен занавес. Ждали меня, чтоб торжественно открыть театр. В то же время я был и неприятно поражен, и это мне объяснило молчаливость Пети. Оказывается, долгими зимними вечерами, когда не было дела, наши артисты и еще несколько человек организовывали игру в карты "потихоньку и помаленьку", как они мне потом говорили. И поздно ночью Стауэр застал всю компанию за картами, и всех тотчас же отправили под арест, а четырех артистов посадили в баню и заперли, и всех только за несколько часов до моего приезда выпустили. Просидели все часов по 10-12. Все мне дали слово в карты на деньги не играть. Не знаю, как другие, но слово это моя жена держит до сих пор.

Зима 1918 года была лютая. Холода стояли лютые, но, несмотря ни на что, во время наших спектаклей театр был набит до отказа, даже на печке стояли и на пороге, и в сенях за раскрытой дверью, куда уже какой-нибудь "болельщик" своими словами передавал действие.

Долго решался вопрос освещения сцены и зрительного зала. Мне удалось в Саратове достать два хороших спиртокалильных фонаря и несколько запасных сеточек-колпачков к ним. Произвели пробы. Фонари горели, почему-то только будучи залитыми чистым 96-градусным спиртом, к тому же ректификатом. Давали яркий молочно-белый ослепительный свет. Один поместили наверху первого плана сцены, а второй - среди зрительного зала. Когда горел фонарь на сцене, привертывали второй, и наоборот.

Открытие прошло очень торжественно. В наш адрес говорилось много искренних, идущих от сердца слов. Мне пришлось тоже выступить, и я говорил о восходе новой пролетарской культуры, отождествляя эти слова с удачным названием нашего театра. Мои слова шли не столько от ума, сколько от сердца. Никогда не забыть мне тех минут какого-то восторга, даже, пожалуй, энтузиазма, с которым наши зрители встретили мое выступление. Много хороших искренних речей пришлось нам выслушать, идущих от души в наш адрес - интеллигенции, как выразился один политработник, идущей в ногу с трудовым народом. Много хороших пожеланий и много благодарностей авансом пришлось нам выслушать от наших фронтовых товарищей. Среди зрителей можно было заметить несколько стариков и старых казаков - местных жителей, никогда в жизни не видавших театра, приглашенных посмотреть представление.

После официального короткого митинга и объявления об открытии театра два человека раскрывают занавес, и зрители, затаив дыхание, при гробовой тишине смотрят и слушают нашу игру. Настроение зрителей - восторженно-праздничное передается и нам - артистам.

Играем с большим подъемом на нервах наших зрителей. Особенно понравился скетч "Бедный Федя", наша публика покатывалась со смеху, и инсценировки чеховских рассказов, недурно сыгранных: "Канитель": Старуха - Лилит и Дьячок - Плотников, и "Хирургия": Фельдшер - Правдин, дьячок Вонмигласов - я. Потом - дивертисмент. Помню, я читал "Песню о Соколе" Горького и "Сакья-Муни" Мережковского. Особенно остро реагировали наши зрители на слова: "Владыка мира, ты не прав". На бис я прочел "Лес рубят". Нужно было видеть эти неописуемо милые простые лица, которые остро реагировали на каждое слово. В.Г. Мирова, обладавшая приятным низким контральто, спела под аккомпанемент гитары несколько романсов. Причем, как сейчас помню, особенно хорошо были приняты "Дремлют плакучие ивы" и "Я помню вальса звук прелестный". Правдин читал рассказы. Лилит - комические рассказы старухи.

Перед дивертисментом вся сцена стихийно наполнилась людьми, жмут руки, благодарят, обнимают, целуют, восторгам нет конца. За всю свою 42-летнюю артистическую жизнь я никогда ни раньше, ни потом не видел такого буйного проявления восторга. Дивертисмент прошел хорошо, хотя и были в нем, как теперь называют, "номера самодеятельности", но прошло все исключительно хорошо, а я, признаться, побаивался, что некоторые будут смущаться. Начались танцы и игры под оркестр. У нас в комнате накрыт стол, и вот мы на фронте, в нескольких километрах от врага, делимся за чашкой чаю впечатлениями и мечтаем о будущем театре.

К работе нашего театра решено привлечь больше любителей-бойцов. Кто-то предложил опять же Чехова "Свадьбу" и "Юбилей", и перед началом следующих спектаклей мне приходилось гримировать около двух десятков участников.

Со второго спектакля я стал замечать, что с нашими фонарями творится что-то неладное. Как только кончается спектакль, оба фонаря сейчас же тухнут и, по объяснению человека, ухаживающего за ними, "от сгущенной температуры горение перехватывает". Мы трое: я, Плотников и Правдин - решили проследить, и вот, видя, что мы ушли и сейчас начнутся танцы, наш "светодавец" притушил оба фонаря, зажег керосиновую лампу "молнию", а фонари вынес во двор, в снегу остудил, оставшийся спирт вылил в бутыль и зарыл ее в снег. Нам не удалось в этот раз довести дело до конца, но на следующей же операции он нам попался с поличным. Когда он вынимал из сугроба бутыль, на него свалились Плотников и Правдин. Бутыль они отняли, а его, чтоб впредь неповадно было, засунули вниз головой в сугроб, и он долго барахтался. С тех пор фонари до конца горели исправно. Но трофейный спирт Митрофан Плотников с Евгением Правдиным распили "за упокой идеи приснопамятного Татаринова - доильщика спиртовых фонарей".

Наши спектакли сгруппировали вокруг себя большую группу любителей-бойцов. Время в работе проходило незаметно. Мне приходилось играть всевозможные роли, и я незаметно стал тяготеть к характерным ролям.

Помню, один раз днем прибежала приставленная к нам домработница Настя и заявила, что в театре нечистая сила завелась и что она, "лопни мои глазыньки", видела, как он, черный, с огненными глазами, выскочил из печки, которую она только что начала топить соломой. Все уговоры ни к чему не привели. "Что вы, лопни глазыньки, сама видела: черный, черный, хвост большущий". Скоро все разъяснилось: наш кот Пуська пришел домой весь в саже с опаленными усами. Оказывается, он забрался в солому и заснул в печке, не подозревая, что через несколько минут Настя подожжет солому, объявит его чертом и нечистой силой.

"Долой коммунистов! Да здравствуют большевики и советская власть!"

В нашу дивизию влили еще два полка. В один далеко не прекрасный зимний день эти два полка, встревоженные какой-то внутренней пропагандой, восстали, выкинув лозунг: "Долой коммунистов! Да здравствуют большевики и советская власть!" Сейчас это кажется каким-то невероятным сном, но это было. Были убиты несколько комиссаров и брошены в колодец. Штабом восстания выбрали наш театр. Я тотчас же по причине "болезни двух ведущих артисток В.Г. Мировой и Е.К. Лилит" прекратил спектакли и, несмотря ни на уговоры, ни на угрозы и всяческие обещания, не работал, не желая иметь ничего общего с восставшими. Из Самары телеграфировали: "Прекратить восстание, вышлем бронепоезд". В ответ на это восставшие разобрали верст на 10 железнодорожный путь.

Искали комиссара дивизии Н. Кропалева, а он прятался в нашей квартире. Его искали, чтобы бросить в колодец. Восставшие и предполагать не могли, что мы его прячем рядом с их штабом.

Ночью в наши сени постучали: "Открывай!" Я приоткрыл дверь. С винтовкой стоял один человек, и около двери и на лестнице еще несколько. "Давай комиссара, говорят, что ты его прячешь". Я сразу же перешел в наступление: "Ты что, с ума сошел? Рядом с вами, да что мне - жизнь надоела?" Не верят. Тогда я переменил тактику, видя, что он уже перешагнул порог и стоит около моей двери, за которой находился Н. Кропалев.

"Да, он у меня. Вот в этой комнате сидит и чай пьет с моей женой и со Стасей Ченчи и Митрофаном Плотниковым". А так оно и было в самом деле. "Иди!" Это смутило его. "Да ну тебя, Вадимов, я с тобой серьезно, а ты смешки". Я опять перешел в наступление: "А как ты смеешь входить ко мне? Ведь у меня мандат есть". В то время слово "мандат" было магическим словом. И я в самом деле принес ему и показал бумагу, в которой было сказано, что помещение, занятое нашей квартирой, не подлежит ни уплотнению, ни обыску и пр. В то время были и такие удостоверения. Он посмотрел на него, я прочел ему. "Да печать есть! Все форменно! Что ж ты раньше-то не сказал? Ну ладно, не сердись! Иди спи!" И только войдя к себе в комнату, я вспомнил, что ведь это удостоверение подписано Кропалевым, которого они разыскивали.

Прятать [Кропалева] дальше было опасно и для него, и для нас, и мы решили найти способ переправить его или в Саратов, или в Самару. Железнодорожный путь на Саратов, как я уже говорил, восставшие разобрали верст на 10, чтоб не мог пройти бронепоезд, которым угрожали из штаба армии. Мы брали молоко и каймак у одного старого казака, жившего напротив нас. Звал я его Дидусь, а он меня, как говорил, "из уважения" - Ляксеич. У него была пара бойких лошадок, на которых он иногда нас возил в политотдел на станцию Озимки.

К нему-то я и обратился. Зная его религиозность и уважение ко мне, я заставил его перекреститься на икону, что он никому меня не выдаст и сделает, что я его попрошу. Дидусь поклялся. Не называя имени, я сказал, что одного человека, которого хотят расстрелять, нужно спасти и отвезти на лошадях в Самару. Ночью дед на лошади, запряженной в розвальни, тихо подъехал к окнам. Мы выставили окно, через него спустился Кропалев, распростился с нами. Дидусь укрыл его и бывшие с ним документы тулупами. Лошадка тронула, затрусила мелкой степной рысью, и путники скрылись в метели. Через несколько дней Дидусь вернулся, привезя мне записку от Кропалева. Дидусь был очень доволен. "Смотри, Ляксеич, до чего этот Николай парент сердечный и денег мне много дал, а я и брать-то их не хотел, не для денег, а для спасения человека и твоего уважения я это делал. Так мне там еще и мяса, и муки, и сахару, и табаку полны сани навалили. Вот ужо моя старуха пирогов напечет с мясом, и тебе принесу. Премного благодарен!"

Дидусь был доволен, а мы еще больше.

Развязка наступила быстрее, чем мы ждали. Опять ночью в наши сени сильно стучат. Выхожу к двери, открыв ее, вижу бойца и рядом с ним какого-то закутанного в тулуп человека.

Впускаю этого с обмерзшей бородой человека в тулупе к себе и запираю сени. Входим в комнату. Человек быстро снимает тулуп, ловко срывает бороду и усы - и сразу превращается в нашего знакомого сотрудника Саратовской ЧК, с которым мы вместе в Саратове жили в одной квартире. Удивлению моему не было границ. В разговоре постепенно все разъясняется. Кропалев из Самары приехал в Саратов. Здесь быстро организуется отряд и специальным поездом едет в Озимки. Пользуясь тем, что восставшие были беспечны и не охраняли разобранное железнодорожное полотно, его восстановили, и поезд ночью подошел вплотную к станции. Узнав все подробности, я согласился вечером дать спектакль. Георгий утром ушел, опять превратившись в кондуктора.

Петя все свое свободное время проводил со мной, и я очень полюбил этого задушевного паренька. Мы с ним бескорыстно дружили. Это была настоящая чистая дружба фронтовых товарищей. Вместе читали письма, которые он получал от Василия Ивановича. В письмах своих, очень грамотно написанных, Василий Иванович всегда посылал мне, Вере Георгиевне и всем артистам свои приветы и пожелания успеха. Он писал, что, по письмам Пети, уже считает меня своим другом и что скоро мы встретимся и будем дружить с ним так же, как и с Петей. Одно из таких писем хранилось у меня, но мне пришлось его сжечь во время осады Уральска. Но не буду забегать вперед. Продолжу свой рассказ.

Петя целый день всем передавал "радостную" весть, что вечером в театре будет спектакль, что В.Г. Мирова и Е.Х. Лилит выздоровели. Днем мы вывесили объявление, что вечером будет дан спектакль. Все приятно поражены.

Вечером к нам на квартиру вместе с Георгием приходят десятка полтора товарищей, и мы их по одому незаметно проводим за кулисы. Петя за кулисы принес свой неизменный карабин. На поясе его - наган и две бутылочные ручные гранаты. Весь вечер Петя был неизменно около меня за кулисами. Это был настоящий фронтовой товарищ. Своими шутками он поднимал дух, воодушевлял моих актеров.

Вот опять горят знаменитые спиртовые фонари. Опять открывается занавес нашего театра, и вот я на сцене незагримированный. Товарищи стояли в напряженном ожидании, а мой Петя, улыбаясь, показывает мне гранаты и кивает на зал, как бы говоря: "Не трусь, выручу". Признаться, я немного трусил, но не показывал вида товарищам, бодро вышел на авансцену и прошу сидеть спокойно, а в зале сидели вооруженные револьверами и гранатами. Я прошу выслушать все, что скажут товарищи, прибывшие вчера из Саратова со специальным поездом.

Наши зрители ничего не понимают. На сцену выходят товарищи.

"Сидите спокойно! Слушайте, мы знаем, что здесь вся головка бунтовщиков, а вернее сказать - обманутых людей. Ну, какие вы нам враги? Вот белоказаки - это враги! Спокойно! Вы окружены, а на путях стоит бронепоезд". В дверях действительно появились вооруженные люди.

"Мы можем легко перебить друг друга, а разве это наша цель? Наша цель добить общего врага трудящихся. И этой цели мы добьемся, и врага добьем вместе с вами".

Начался митинг. Говорили многие и много. Восставшим объяснили всю нелепость лозунга: "Долой коммунистов! Да здравствуют большевики и советская власть!" Некоторые из зрителей начинают уже посмеиваться. Начались прения. Дело принимает мирный оборот. Ведутся уже переговоры об условиях "мира", и восстание бескровно ликвидируется, а могли бы быть большие последствия. Как видите, наш театр в этом деле сыграл далеко не последнюю роль. Через несколько часов переговоры закончились и театр очистился от временных постояльцев, а назавтра в нем состоялся уже настоящий спектакль с оркестром, танцами и играми.

Уральск взят!

Спокойнее потекла жизнь в Озимках. Петя ежедневно находил время бывать у нас, несмотря на то что он много времени отдавал фронту, где началась подготовка к наступлению.

Петя очень много рассказывал о своих боевых делах с Василием Ивановичем, пел вместе со всеми русские песни, у него был очень хороший высокий голос. Но больше всего он любил слушать о жизни больших городов, о театрах Питера, Москвы и Нижнего Новгорода, о Нижегородской ярмарке. Иногда, чтоб на одном месте не заплесневеть, как говорится, он ездил в разведку, "пощупать казару". Однажды, вернувшись, Петя был очень печален, на наши вопросы он только кивком позвал нас за собой. Одевшись, все вышли к воротам. В санях лежал труп молодого красноармейца, его внесли в театр и при свете лампы увидели жуткую картину: на груди бойца была вырезана большая кровоточащая красная звезда и присыпана солью.

Молча, с болью стиснули зубы. Сбежались бойцы. Стихийно начался митинг. Из выступления Пети мне запомнились его слова: "Силы у них нет, вот они и злобствуют над нами. Биться будем до последней капли крови и живыми в плен не сдаваться. Чапаевцы умирают, но не сдаются!"

Мой милый друг, товарищ родной Петя, знал ли, что через 9 месяцев слова о чапаевцах будут последними твоими предсмертными словами.

Труп товарища с судорожно искаженным лицом и сжатыми кулаками, с кровавой звездой на груди навсегда остался в моей памяти укором человеческой жестокости.

Этот случай многое переменил в мыслях моих товарищей.

В первых числах января 1919 года (если мне не изменяет память, 11 января) наши части, перейдя в наступление, опрокинули казаков, не ожидавших этого. Уральск взят! И мы все уже въезжаем в только что взятый Уральск. Против Озимок Уральск был настоящей столицей.

В Уральске был городской театр, в котором была очень приличная труппа, оставшаяся в Уральске. Антрепренер Гринев и несколько человек (два-три) артистов уехали с казаками.

На базарной площади стояло пустовавшее здание деревянного цирка, в котором летом состоялось мое первое выступление на манеже цирка, которому я потом отдал 26 лет своей трудовой жизни.

Мы были переведены в политотдел Уралукрепрайона. Почти половина нашей труппы вошла в состав городского театра, лишь Лилит отошла от театра, вышла замуж за Стауэра и перешла на политработу, да Стася Ченчи перешла на оперативную работу, да Тамара Южина уехала в Саратов. Она сейчас живет в Саратове со своим мужем, с которым они встретились на фронте в 1919 году (на время написания "Воспоминаний". - Ред.).

Режиссером театра был Вас. Вас. Лонский (Шевченко) из театральной семьи. Его сестры Ф.В. Шевченко - артистка Художественного театра и В.В. Макарова (Шевченко) - артистка Большого театра.

К Лонскому я пришел представиться вместе с В.Г. Мировой. Я был в поддевке, сшитой из солдатской шинели, в фуражке, в солдатских сапогах, брюках и гимнастерке. Очевидно, я произвел неважное впечатление своим видом, а главное своим обращением "товарищ". К этому слову еще не привыкли артисты, бывшие у казаков всего 3-4 дня тому назад. В том слове для них звучала ирония. Игранному мною репертуару он не поверил, а я стал отдавать предпочтение характерным ролям, и ему было странно, как это молодой артист со всеми внешними данными первого любовника вдруг играет характерные роли. Я получил две малюсенькие рольки, как говорили тогда, "на одну закрутку" (папироску - козью ножку). Роль Торговца в пьесе Протопопова "Черные вороны", два-три слова в акте "Радение" да роль Давыдки в пьесе С. Юшкевича "Король". Сознаюсь, очень страдало тогда мое молодое самолюбие. Но что я мог поделать! На репетициях я сквозь зубы бормотал свои реплики, считая себя обиженным. В "Черных воронах" я ничего не мог сделать со своей ролью в несколько слов. Гримом я владел отлично и внешне дал интересный образ, и только, но в "Короле" мне пришлось вести мимическую сцену на втором плане с нашей "старухой", известной провинциальной актрисой Екатериной Николаевной Бельской, только незадолго до этого справившей 55-летний юбилей своей артистической деятельности. Обаятельной души человек, изумительная актриса, она первой в провинции сыграла Марию Стюарт и одна из первых играла в пьесах А.Н. Островского, пьесы которого она знала наизусть и строго следила за чистотой текста своих товарищей. Боже сохрани перепутать при ней текст или выпустить несколько слов. Она прерывала репетицию и с укором обращалась к режиссеру: "Васинька, что же это такое? Островского-то как искажают! Да разве это можно!" И тут же сама по памяти читает нужное место.

На последней репетиции "Короля" мы с ней как-то интуитивно почувствовали друг друга по пьесе, два обездоленных человека, и на спектакле мы с ней так провели сцену - два бедняка, сидящие на задворках в доме богача у отпитого самовара, что на нас обратили внимание и публика, и режиссер, и артисты. После акта Лонский подходит ко мне и, взяв под руку, уводит в свою гардеробную, и здесь прямо сказал, что он мне сначала не поверил, а теперь он мне дает большую трудную роль монаха Кондратия в пьесе Леонида Андреева "Савва" и уверен, что эту роль я хорошо сделаю. Тут же мне дали еще две роли из пьесы Г. Гауптмана "Ткачи", роль Пастора и старика Горнига. Дали еще роль почтмейстера из "Ревизора". Как видите, проба была дана самая разносторонняя, и я, очевидно, с ней справился, так как сразу же занял первое положение и был введен в весь репертуар. Работать приходилось очень много, т.к. каждую неделю давали премьеру.

Моей жене В.Г. Мировой не пришлось выдерживать такого же испытания, как мне. Лонский сразу же стал ее вводить в репертуар как ведущую инженю-драматик.

Нужно вспомнить, что в 1919 году пьес новых не было, и даже такая пьеса, как "Савва" Андреева, проникнутая идеями анархизма, считалась революционной. Играли классику, часто Островского, что я очень любил. Были в репертуаре и "боевики" вроде "Трилби", "Ванька-ключник", "Осенние скрипки" и т.п.

Из артистов, работавших в то время, помимо Е.Н. Бельской, мне хочется упомянуть М.С. Коробову, И.А. Лебединскую, Иртеньеву, М.Ф. Иртеньева, Б.М. Глыбина, Сокольского Иосифа и прибывшую позже талантливую молодежь - Обухова, Гоморова, Чижикова, Балабаева и неизменного помрежа Михаила Ивановича Поповского. Его я и сейчас представляю сидящим у столика с маленькой керосиновой лампочкой, и со стороны кажется, что милый старичок Михаил Иванович спит. Но как только произносится нужная реплика, он поднимает голову: "Готовьсь!" и в нужное время: "Пошел!" И опять как будто засыпает. Однако не было ни одной накладки по вине Михаила Ивановича.

Один из политработников, Гавриил Попов, написал антирелигиозную пьесу "Осанна" и принес ее мне как "своему" актеру для отзыва. Мне пьеса понравилась.

Характеры были очерчены ярко, содержание интересное, пьеса острая и, самое главное, новая. После некоторых хлопот пьесу включили в текущий репертуар. К этому времени к нам из Москвы приехал еще состав, слившийся с нашим, из них припоминаю В.Д. Мошкову, М.И. Каширина и комика Константина Зенова, того самого Зенова, который покорял сердца нижегородцев в пьесе "Местный божок" и в других в то время, когда я учился еще в реальном и был статистом Нижегородского городского театра. Я тогда боготворил Зенова, для меня он был недосягаемым идеалом, а сейчас мы с ним в очередь играли монаха Кондратия в "Савве", и, не хвалясь, могу сказать, симпатии зрителей были на моей стороне, и все ответственные представления играл я.

Вот наступила читка пьесы "Осанна" и распределение ролей, и тут многие, просто испугавшись нового, всячески отказывались от ролей. Больших трудов стоило отстоять пьесу. Насмешек, шпилек в мою сторону было немало. Состав, прибывший из Москвы, целиком демонстративно отказался от участия в "Осанне", и только два слова из моего выступления спасли жизнь пьесы. "Явный саботаж", - сказал я. В то время это было очень тяжелым обвинением. Мне удалось уговорить П. Глыбина взять на себя роль священника, очень сильную и антирелигиозную в последнем акте. Мне дали роль Бати, молодого священника, ехидного, злобного. Начались репетиции. И вот нужно же было так случиться, что П. Глыбин в последнем акте в самой сильной сцене сорвал совершенно голос и выбыл из текущего репертуара. И по городу с казацким населением поползли слухи: "Вот, доигрались! Бога нет? А кто Глыбину голос сорвал?", и, как нарочно, многие из участников заболели. С большим трудом при общей злобе населения, окруженные какой-то сетью злобы, скромно делали мы свое дело. Со стороны казаков было передано письмо, где Лонского и почему-то меня предупреждали, чтоб пьесу "Осанна" не играли и религию не трогали, иначе грозили разбить театр, а при взятии обратно Уральска нас вырезать.

И нужно же было случиться так, что у меня воспалился правый глаз. Боль была настолько острой, что глаз был все время закрыт, и даже была боль, когда левым глазом видел что-нибудь яркое.

Злобное шипение в городе усилилось: "Еще один безбожник наказан". Голос у Глыбина восстановился, а я первые спектакли играл в синих очках. Автору это очень понравилось. Он говорил, что темные очки подходят к характеру Бати, что даже, когда глаз был уже здоров, он настоял, чтоб я продолжал играть эту роль в очках.

"Я - Чапаев!"

Однажды Петя прибежал к нам сияющий и радостно сообщает: "Сегодня Василий Иванович вернулся!" И тут же добавил, что сегодня вечером в театре будет и ко мне за кулисы зайдет. Вечером я играл две небольшие роли Пастора и старика Горнига в "Ткачах" Г. Гауптмана. В последнем антракте в моей гардеробной появляются человек пять военных, декоративно обвешанных шашками, револьверами, в папахах с красными бархатными верхами. Портретов Чапаева я не видел тогда, но я сразу узнал его. Он первый подошел, как-то по дружески, просто протянул руку и так же просто сказал: "Я - Чапаев!"

Первое, что я заметил, это его синие глаза с какимто необыкновенно добрым и в то же время волевым выражением и его большие усы. Роста он был почти моего - среднего. Фигура подтянуто-сухощавая. Шинель была распахнута, из-под нее виднелись защитный френч, синие кавалерийские галифе и сапоги со шпорами. На боку висела кривая в серебре шашка, с которой он снят на известном портрете. Познакомил он меня и с остальными, но, откровенно скажу, я их не запомнил, да и не до них мне было, я разглядывал Чапаева, который продолжал: "Мне тут Петька про тебя писал много, а еще больше наговорил. Много ты хорошего сделал для нас, да и сейчас неплохо играешь, ну да дома побольше поговорим. А где жинка?"

Вера Георгиевна стояла в дверях и с любопытством разглядывала Чапаева. Я указал на нее. Как-то хитровато прищурив в улыбке глаза, он протянул ей руку: "И про тебя слыхал и знаю, как в бане под замком за карты сидела". И тут же, как бы спохватившись, до-бавил: "Вы уж не сердитесь, что я вам "ты" говорю, я со всеми так разговариваю, и меня тоже прошу не "выкать"". После спектакля Чапаев, Петя и с ними еще один товарищ пошли к нам. Далеко за полночь затянулась наша беседа. Разошлись уже под утро. Расстались друзьями. Было много выпито чая, спето несколько песен. У меня было такое впечатление, как будто бы мы давно знаем друг друга, так умел этот простой по натуре человек располагать к себе. Кто хоть раз видел Чапаева и говорил с ним, тот навсегда оставался покоренным им. Таково было обаяние этого человека. Мне многое стало ясно и понятно, даже то, чему я ранее не верил. На другой вечер опять у нас за самоваром, поставленным нашей квартирохозяйкой, собрались посидеть. Народу было больше, были товарищи Василия Ивановича и наши товарищи по сцене. В этот вечер Василий Иванович был особенно весел, он опять попал в свою семью. "Сбежал", как он говорил, из академии. Не один самовар чаю был выпит в ту ночь. Рассказам не было конца. Сначала Василий Иванович подробно расспросил о нашей жизни, о работе. Многое рассказал о себе. Родился он в семье крестьянина, занимавшегося отхожим промыслом - плотничеством. Мальчиком служил в трактире в Балакове половым. Любил петь и пел очень хорошо. "Я тоже своего рода артистом был, - говорил он, - только певцом. Уговорил меня шарманщик пойти с ним по городам". И Василий Иванович рассказал, как он странствовал по городам и по всем большим волжским селам, был в Саратове, Самаре, Симбирске, Казани и Нижнем Новгороде, где на него огромное впечатление произвела Всероссийская ярмарка. Василию Ивановичу, как и мне, нравились там балаганы, и особенно он восхищался садами "Народная забава", куда вход стоил 1 копейка и где можно было бесплатно чая с сахаром напиться и посмотреть пьесу и эстраду. Нравился ему еще сад "Лубянский", где была хорошая драма и приличная эстрада, а вход в сад стоил 5 копеек.

"Видел я много народу разного на своем веку и испытать многое пришлось". Василий Иванович грамоте научился уже на военной службе, где окончил учебную команду и унтер-офицером был уволен в запас, плотничал, а тут началась империалистическая война. Сметливость и природный ум Чапаева пригодились. На войне он получил четыре Георгиевских креста и был произведен в прапорщики. Василий Иванович был отличным рассказчиком, умел увлекать рассказами своих слушателей, но и сам умел хорошо слушать своего собеседника. У него был хороший голос. Любил он русские песни, сам любил петь, его любимыми песнями были "Черный ворон", "Ревела буря", "По волнам, по морям" и "Березка". Умел хорошо плясать. Он плясал весело, с задором, выделывая массу разных колен. Время как-то проходило незаметно в общем непринужденном веселье.

22 февраля 1919 года у нас был торжественный спектакль. Праздновалась первая годовщина Красной армии. Сначала шел спектакль "Савва", я играю Кондратия. Лонский - Ирода. Нужно сказать, что дисциплина в театре была строгая. Стоя за кулисами перед началом второго акта, я замечаю, входит какой-то военный в хорошо пошитой бекеше, красиво отороченной мехом, в кубанке. Я подхожу к нему: "Товарищ, за кулисами быть посторонним запрещено - увидят, будет неприятность, уходите!"

Лонский проходя, услыхал наш разговор. Он был в гриме с развевающимися седыми волосами, большой всклокоченной бородой, в лохмотьях, правая рука подвязана и рукав болтается (Ирод сам отрубил себе правую руку). Подошел вплотную к военному: "Вам ясно сказано - уходите, ну и уходите, мало ли кто чего хочет".

Товарищ тихо сказал: "Я командующий армией Михаил Фрунзе".

На это Лонский грозно ответил: "А я командующий этим театром Лонский (Шевченко), и прошу не мешать".

Михаил Васильевич повернулся и, не сказав больше ни слова, ушел. Я был потрясен. Я, по рассказам Василия Ивановича, знал Фрунзе как человека очень вежливого, внимательного и очень культурного. Мне было не по себе. Было больно и стыдно, что так грубо поступил Лонский с Михаилом Васильевичем, которого все очень любили.

По окончании спектакля Михаил Васильевич пришел на сцену и с ним еще несколько человек. Всех исполнителей попросили на сцену. Михаил Васильевич поблагодарил всех исполнителей, особо благодарил Иртеньева - Савву, Глыбина - отца Саввы и меня - монаха Кондратия, всем нам дружески пожал руки и пожелал успеха. Потом попросил: "Прошу сюда Лонского (Шевченко), - и, улыбаясь, добавил: "Командующего этим театром". Лонский подошел в гриме, ожидая неприятностей, но Михаил Васильевич поблагодарил его за работу над спектаклем, за исполнение роли царя Ирода, и особенно за "образцовый порядок на сцене". Лонский был несказанно удивлен и рад, что все так кончилось. Пробормотал что-то невнятно, можно было понять только одно слово "простите". Все, пораженные происшедшим, расходились по гардеробным. Сцену стали готовить для торжественного митинга. Митинг прошел очень организованно, быстро, ярко. Помню, как выступил с короткой, очень яркой темпераментной речью Василий Иванович. Он говорил, ходя по авансцене, сжимая в руках свою шапку-папаху. Выступил и Михаил Васильевич, говоривший очень простым, доходчивым языком.

После митинга Василий Иванович зашел за нами, и тут же в театре он меня и Веру Георгиевну представил Михаилу Васильевичу, и мы были приглашены на товарищеский чай, который прошел очень оживленно. Не обошлось без песен и пляски. Этот день навсегда останется в моей памяти.

В то время М.В. Фрунзе был назначен командующим 4-й армией. Чапаев был назначен командиром Александрово-Гайской бригады и в конце февраля уехал из Уральска, а в апреле был переброшен на фронт против Колчака. Расставались большими друзьями. Я был переведен на службу в 2-ю дивизию, где и работал в политотделе и у дивизионного инженера Константинова в качестве инструктора для поручений. Одновременно продолжал работать и в городском театре. Работать приходилось очень много, спать же мало. Все же главное свое внимание я отдавал театру.

Уральск был окружен подковой казаков, и эта подкова каждый день грозила сомкнуться в кольцо. Казаки осмелели, и Чапаев был далеко. И вот кольцо сомкнулось, но ненадолго, его разорвали, и только мы вздохнули свободно, как опять казаки сомкнули кольцо, и на этот раз уже надолго. Началась осада блокированного Уральска. Казаки ночью переплывали по одному в Уральск, мылись в бане, ужинали у родных, а наутро опять переплывали реки Чаган или Урал и были опять в своих рядах. Невозможно было уследить везде. Гарнизон был небольшой. Казаки грозили, что не только нас, "краснопузиков", как они говорили, вырежут, но и всех иногородних (т.е. не казаков, но людей давно, десятками лет живших в Уральске) они прирежут, пощады не будет никому. Особенно злобствовали в отношении театра, который в осажденном Уральске играл большую роль. Бойцов, снятых с фронта, мыли в бане, кормили, давали отдохнуть, потом вели в театр и оттуда опять на фронт. Угроз в мой адрес было больше всех. Я, совершенно непонятный им новый человек, работал и в театре, и в политотделе Уралукрепрайона, и у дивизионного инженера, все ночи проводил в седле, следя за состоянием линии обороны. Прошло около 40 лет, и я сейчас совсем не помню, когда я спал и когда отдыхал. Свирепствовал сыпняк (сыпной тиф). Моя жена весь свой досуг отдавала работе по ликвидации эпидемии тифа.

После ухода Чапаева в Уральске осталась одна 22-я дивизия с начальником Сапожковым. Кое-что удалось из Уральска эвакуировать. Некоторым артистам (московской группе) удалось выехать. Мы остались, чтоб разделить судьбу с осажденным гарнизоном, отлично сознавая, что в случае прорыва осады казаки нас вырежут в первую голову. Их угрозы вырезать не только красных, но и иногородних, воодушевляли нас на работу. В городе постепенно начал ощущаться голод. Съели почти всех коров, оставив только наиболее ценных породистых, съели верблюдов, ели лошадей. Совершенно не было табака. За восьмушку махорки можно было выменять целое состояние. Я не курил, но Вера Георгиевна, к несчастью, тогда курила. Не стало махорки, курила ромашку и сиреневый лист, дымом которого можно было отравиться.

"Держитесь, уральцы, на вас смотрит вся революционная Россия"

Город настороженно жил, отбиваясь от наглевших казаков. Сообщение с миром было только по радио да при помощи одного самолета - "допотопной этажерки" системы Вуазен, на котором из Самары к нам в Уральск прилетал отчаянно храбрый летчик Лабренс, привозил мешки с медикаментами, почтой, махоркой. Прилет его для наших артистов был настоящим праздником, так как я в штабе получал и раздавал им махорку.

Помню один случай, когда по ходу не помню уже какой пьесы закурил папиросу, сидя у окна павильона, и положил руку на подоконник. Кто-то из-за кулис через окно вырвал у меня папиросу и исчез.

Весь осажденный гарнизон состоял из 5 тысяч бойцов, двух десятков орудий, трех десятков пулеметов и очень небольшого запаса боеприпасов

Примите во внимание, что мы были еще внутри города окружены враждой казацкого населения, вы поймете наше состояние. К смерти были готовы в любой момент. А ведь так хотелось жить. Хотелось увидеть хоть частицу светлого будущего, в которое мы все беззаветно верили. Работать приходилось буквально-таки по 20 часов в сутки. Днем ежедневно - спектакль для бойцов. Начинали в 4 дня и к 8 часам вечера должны были закончить. В городе было введено осадное положение

Нам пришлось перейти на комедийный репертуар. Просили "посмешнее". Мы давали веселые комедии вроде "Земного рая" и "Тетки Чарлея", и даже фарсы вроде "Шпанской мушки", которую мы назвали "Сын трех отцов". Я уже говорил, что бойцов, сменившихся из окопов, мыли в бане, кормили, [давали] короткий отдых, [они смотрели] спектакль и опять - в окопы. Театр пользовался большой любовью и играл важную роль в настроении осажденного гарнизона. Казаки это отлично учитывали и не раз предупреждали устно и через письма, передаваемые в наши окопы, чтоб мы прекратили наши спектакли, грозя при взятии города "не сегодня завтра", как они писали, вырезать всех нас, "краснопузиков". Эти угрозы воодушевляли нас на еще большую работу.

16 июня, этот день я отлично помню, в Уральске была получена радиограмма от В.И. Ленина. "Держитесь, уральцы, на вас смотрит вся Россия", - радировал он.

Эта радиограмма влила новые силы в истомившихся бойцов - защитников Уральска.

Как-то во время спектакля "Сын трех отцов" в первом антракте перед театром на площади около ревкома разорвался снаряд.

Ничего... Продолжаем: первый звонок. Второй снаряд рвется между театром и цирком, сзади театра. Ясно, что мы попали в артиллерийскую "вилку". Лонский дает второй звонок, артисты готовы идти на сцену, но в это время третий снаряд рвется точно посреди сцены. Пыль, треск, грохот падающих колосников, но паники никакой. Зрители-красноармейцы спокойно выходят, а из-за кулис через задние ворота для декораций выбегают артисты в гриме и костюмах. Рядом на базарной площади было много народу. Не обошлось без курьезов: одна казачка, увидев, что П. Глыбин на ходу сдернул парик с пышной шевелюрой и остался с бритой головой, закричала: "Смотрикось, волосья так все и слезли. Лопни глазыньки, без волосьев осталси!"

Выясняем потери: убит один музыкант, местный житель, коренной казак и слегка контужена "вторая старуха". Через день спектакли возобновились с большим подъемом в городском садике имени Пушкина. Положение в осажденном городе становится все более и более тяжелым. Ночью казаки ухитрялись, один-два человека, переправлялись через реки Чаган или Урал с "бухарской стороны" в Уральск к родным, мылись в бане, отдыхали и опять переправлялись к своим. Шпионаж был жуткий. Отношение местных казаков к нам становилось открыто враждебным. Я всегда утром брал молоко у одной старухи казачки. Однажды, придя к ней, вижу накрытый стол, в переднем углу перед образами горят лампады. Я был удивлен. Старуха зло сказала мне: "Нет тебе сегодня молока, и не будет больше. Будет, пожили". - "Почему, бабушка, ведь я же тебе плачу сколько ты хочешь". - "Сегодня вечером наши придут, вас, краснопузиков, вырежут. Сам придет с братаном, я им блины пеку". Зло меня взяло, да, признаться, и страшновато стало от этих злых слов милой до этих пор старухи, все же, уходя, я, не сдержавшись, бросил ей: "Не на поминки бы им пришлись эти блины!" Это было утром 11 июля, я отлично помню эту дату.

В городе иссякло продовольствие. К орудиям осталось всего несколько снарядов, несколько патронов. Было решено, сделав вылазку, пробиться к своим или же в случае неудачи сдать город, договаривались только о праве вывести гарнизон с иногородними.

Мы приготовились к самому худшему. Надели чистое белье, оделись во все лучшее. Все личные бумаги были сожжены.

"Чапай - идет!"

Решалась наша судьба. Собрались все на площади между театром и ревкомом. Начинается какое-то неуловимо-тревожное движение. Куда-то скачут верховые. Начинают ползти слухи: "Казаки идут!"

Действительно, издалека доносятся звуки оркестра. Но оркестр играет "Варшавянку". Казаки революционных вещей не играют. И вдруг, как вихрь, проносится весть: "Чапай - идет! Прорвался!" Откуда взяться Чапаеву, когда он под Уфой - бьет Колчака, но, в самом деле, через несколько минут в город начали входить войска. Вот, заломив фуражку на затылок, верхом едет Петя Исаев! "Милый Петька". Бросаемся к нему: "Петька, милый, как так? Расскажи! Ведь это просто чудо!" Но Петя куда-то очень торопится, только и успел с нами расцеловаться и, уезжая, бросил: "Некогда! Сегодня все расскажем. Василий Иванович расскажет, он едет". Но Чапаеву, понятно, тоже некогда. Он едет верхом, и обе большие переметные сумки его кавалерийского седла полны махоркой, и он горстями раздает ее бойцам, которые окружили его тесной стеной и с восторгом смотрят на своего кумира "Чапая". С большим трудом протискиваемся к нему. Обнимаемся. Вера Георгиевна, не сдержавшись, смахивает набежавшие слезы. И опять вопросы: "Расскажи же, что случилось?" Лукаво сощурились глаза: "А что, умирать уже собрались? Не умрем, долго еще будем жить на страх врагам. Пробились, казара отступила. Разыщите сегодня меня, все расскажу". И опять горстями раздает бойцам махорку.

"Эх, целу горсть. Василий Иванович, это на сколько человек?" - "Чудак: тебе одному!" - "Да ну! Вот это да!"

Д.А. Фурманов в своем произведении "Чапаев" пишет, что Чапаев въезжал в Уральск на автомобиле. Автомобиль был у Чапаева. Не знаю, может быть, он и ехал до Уральска на нем, но в Уральск он въехал верхом, и мы встретили его верхового на площади перед театром, раздающим махорку. Может быть, Д.А.Фурманов написал это для красоты стиля, изменив действительность. Ведь выведен же в фильме "Чапаев" Петька Кмитом (Л.А. Кмита, артист театра и кино. - Ред.) каким-то неряхой, тогда как на самом деле Петя был всегда опрятен, подтянут, тщательно причесан. Таким он и изображен на подаренной им мне фотографии, которую я сохранил.

Чапаев уехал, дав две горсти махорки Вере Георгиевне, она тотчас же свернула большую "закрутку", с жадностью закурила. Я говорил, что во время осады курили все листья сирени, ромашку и пр. и часто травились. Сейчас же раздались крики-заявки: "Сорок", "двадцать", "десять", "губы обжечь!". Эти выражения с просьбой оставить покурить известное количество процентов появились в осажденном Уральске, когда одна папироса приходилась на пять-шесть человек.

Вечером мы разыскали Чапаева, он занял домик на главной улице, недалеко от старого собора. У него, как почти всегда, на столе самовар. За столом и в комнате много народу. Тут почти все старые наши знакомые, есть и новые лица. Вот ординарец Сеня, которого мы раньше не видели, а вот молодая подруга Василия Ивановича, Леля, которая приехала с ним из Уфы. Рассказам нет конца. А рассказывал Василий Иванович удивительно увлекательно. Рассказал, как начал бить гордого адмирала Колчака. Как дрались за Уфу, как в июне на реке Белой в бою контузило Михаила Васильевича Фрунзе, и у него шла горлом кровь. Как при переправе Чапаев был ранен в голову, и пуля застряла в голове. Сделав перевязку, Чапаев продолжал бой. "Не отлита еще такая пуля, которая Чапаева убьет", - добавил он. Рассказывал, как из-под Уфы была дивизия переброшена на выручку изнуренному Уральску и как казаки, узнав, что идет Чапаев, не приняв боя, отступили, разомкнув кольцо вокруг исстрадавшегося города. Радости нашей не было конца, и по этому случаю Чапаев разрешил принести спирту. Петя принес спирт в гильзе от снаряда. "Пейте все! Я, Чапаев, разрешаю, только чтоб при мне и открыто, а будет кто пить потихоньку, друг, не друг, все равно пощады не будет!"

Сам Василий Иванович не пил, несмотря на уговоры. Не выпил ни капли и сейчас. Появился баянист, начались песни. Василий Иванович умел удивительно хорошо запевать. Я говорил о его любимых песнях. Пел он, сидя на стуле, расставив ноги, опустив голову или прислонившись к столу и подперев руками голову. Особенно любил: Черный ворон, храбрый воин, Что ты вьешься надо мной.

Он запевал, и ему стройно вторили Петя и Сеня, это были хорошие "подголоски", вступали и другие, выделялся голос, в то время очень сильный, приятного низкого тембра, Веры Георгиевны, и песня заливала всю комнату, пропадали стены, вокруг степь бесконечная, а песня, песня рекой льется, всех захватила, всех покорила. Вторят уже и за окнами. Подхвачена песня и льется привольно.

Пели и про Ермака - "Ревела буря", и про Разина - "Из-за острова на стрежень", и "Березку" и все что знали, а потом переходили на пляску. Чапаев некоторое время смотрел, потом, лихо встав, расправлял усы. "Эх, вы, вот как нужно плясать! А ну-ка, Вера, покажем им, как нужно плясать по-настоящему!" И начиналась настоящая русская пляска с бесконечной сменой колен, которых знали они оба уйму. Вот он идет вприсядку вокруг Веры, размахивающей платочком, а вот оба они бьют замысловатую дробь. Удивительно хорошо, легко, не уставая, плясал Василий Иванович, и особенно любил плясать с Верой, которая, по его выражению, "настоящую, русскую, пляшет". Вечеринка закончилась утром. Была выпита еще пара гильз. Подсмеивались надо мной, что я тоже не пью. Выпито было много, но никого не было, про кого бы можно было сказать, что человек в подпитии, а веселы были все.

Немного соснув, опять мы были подняты стуком Пети: "Скорее, пироги на столе вас ждут". Быстро приведя себя в порядок, приходим: на столе горячие пироги, испеченные молодой подругой Лелей, очень милой красивой девушкой. Пьем чай с пирогами, вдруг распахивается дверь, на пороге появляется старуха и с причитаниями бросается на пол. "Батюшка Чапай, меня к тебе твои краснопузики не пропускали". - "А в чем дело, бабка?" - "Да как же, родной ты мой, твои краснопузики, пострели их горой, мою коровку съели, кормилицу мою, сам-то у меня в казаках, а сынок-от в красных воюет".

И тут же старуха добавляет, что знает, что чапаевцы отбили у казаков большое стадо в несколько тысяч голов. "И баранты, и коров, и лошадей видимо-невидимо". Старуха просит дать ей из гурта коровку, чтоб внучка кормить. Василий Иванович пишет гуртовщику записку, и старуха уходит, желая ему: "От Господа Бога добраго здравия и победы над супостатом". После ее ухода Василий Иванович весело смеется: "А ведь супостат-то ее муж, отец нашего бойца. Как все получается".

Вечером же этого дня у домика образовалась целая очередь женщин, у которых съели коров и у которых были расписки, были в этой толпе и такие, которые прямо заявляли, что коровки у них не было, но на их руках дети, а отцы в Красной армии. Представляли доказательства, и Василий Иванович особенно охотно давал таким коров. Все получили коров. Можно легко себе представить, как от этого возросла популярность Василия Ивановича. Он был кумиром - героем народным.

Не зная устали, этот человек по суткам, по двое сидел в седле, а приедет в Уральск, тотчас же к себе зовет. Вспоминаю один эпизод: сидим вчетвером, Леля, Петя, я и Вера Георгиевна, ждем к пирогам Василия Ивановича. Приезжает с Сеней, злой, поздоровался со всеми и прошел прямо в другую комнату, стенка которой не доходила до потолка. "Ушли бы куда-нибудь! Сейчас ругаться буду. Сенька! Пусть он войдет!" Мы не ушли, а стали тихо сидеть. Как-то согнувшись, дико озираясь, прошел в комнату к Чапаеву начхоз части. Сначала из-за перегородки слышалась легкая тихая ругань. "Ты что же, сукин сын? Ведь тебя за это в трибунал, а там, знаешь, что за это?" - "Знаю, Василий Иванович, знаю. К стенке! Будь отцом родным, ведь у меня жена, дети". - "А моих бойцов после боя не накормил, это что? Сам не жри и не спи, сукин сын, а чтоб бойцы были сыты и всем довольны". Дальше шла такая виртуозно отборная ругань, что было как-то странно, что это ругается Василий Иванович. Послышалось несколько каких-то глухих ударов. "Уходи, мерзавец, на глаза мне не показывайся, изувечу, если хоть одна жалоба будет!" Открывается дверь, и из нее, пятясь к выходной двери, как-то согнувшись, боком медленно пятится начхоз части. "Спасибо, Василий Иванович, отец настоящий, отец родной, век не забуду. Спасибо. Научил". И поклонившись нам, добавил: "А ведь по правде-то к стенке бы меня нужно. Спасибо! Отец родной".

За все время мне ни разу не приходилось слышать, чтоб Василий Иванович жестоко наказал бы кого-нибудь из провинившихся.

Чапаев в это время командовал дивизией, и он уговорил меня, чтоб я перешел к нему на работу в штаб его 25-й дивизии, а Вера Георгиевна - в труппу, организованную Анной Фурмановой. Эта труппа давала выездные спектакли непосредственно на фронте, и случалось, что при возвращении нападали казачьи разъезды, и тогда артисты, взяв в руки винтовки, отстреливались от них.

Как-то установилось так, что если Василий Иванович был свободен утром, мы бывали у него и очень часто нас угощали пирогами, которые Василий Иванович очень любил. Вечерами после спектакля, часто далеко за полночь, собирались у нас. Как-то Василий Иванович сказал: "А ведь яблоки уже созрели, мне ребята пару дали, у казары сорвали". А нужно сказать, что все сады находились за рекой Чаганом и были у казаков. "Вот бы пирожков с яблочками". Я и Петя вызвались съездить в сады и нарвать яблок в садах, где были казачьи разъезды. Петя запряг пару лучших чапаевских коней в легкий тарантасик. Взяли пару мешков для яблок. Оружие Василий Иванович брать не советовал. Выехали из Уральска. Петя на козлах, я на сиденье тарантасика. Съехало сиденье, и я, поправляя его, обнаружил Петин карабин, пару "бутылочных" гранат и подсумок с патронами. "На всякий случай взял, - объяснил Петя, - а револьвер оставил, чтоб были дома спокойны, что мы безоружные выехали". Проехали нашу заставу, миновали казачьи разъезды и въехали в сады. Натрясли два полных мешка яблок. Насыпали сколько можно было в тарантас. Дали коням отдохнуть и тронулись в обратный путь. И, как нарочно, попадаем прямо на казачий разъезд троих молодых казаков. Кони, стреноженные, мирно паслись, а карабины невдалеке лежали на их вещах. Казаки закусывали. Подъехали к ним. Петя дал закурить, и на их вопрос: "Кто такие и откуда" - Петя весело ответил, что лошади это чапаевские и что он артиста Вадимова в сады за яблоками возил. Казаки шли за нами и разговаривали. Петя сдерживал лошадей. Казаки потрогали мешки. "Ну, чего рты-то разинули?!" - крикнул Петя и лихо рванул коней. Кони понеслись вихрем. Пораженные казаки застыли в оцепенении. Придя в себя, побежали почему-то к стреноженным коням. А наши кони мчали, как вихрь, и только когда мы были уже очень далеко, на виду у нашей заставы, вслед нам раздалось несколько выстрелов. Мы на своей заставе угощали яблоками обступивших нас удивленных красноармейцев. Эта поездка произвела на меня большое впечатление, а Петя, как ни в чем не бывало, говорил, что самое главное в таких случаях не теряться и говорить только правду. Храбр был и честен этот маленький адъютант. Привезенные нами яблоки произвели фурор. Вскоре о нашей поездке по городу говорили разные небылицы, а мы назавтра утром с большим аппетитом угощались пирогами с яблоками, а за обедом чем-то очень вкусным третьим, приготовленным Верой Георгиевной.

Ежедневно наш театр был переполнен самыми внимательными, самыми благодарными зрителями - красноармейцами.

"...Открывай цирк, да поскорее!"

Пропускной способности нашего театра не хватало. Было решено на главной улице открыть Дворец труда со сценой и зрительным залом человек на 500. Случайно в Уральске оказался известный в театральном мире художник-футурист Калмыков. Ему поручили расписать портал и боковые стены зрительного зала. Переделка зрительного зала и сцены затянулась.

Я уже говорил, что на базарной площади стояло пустовавшее временное деревянное здание цирка. Проходя с Василием Ивановичем по площади, я обратил его внимание на это здание: "А хорошо бы, Василий Иванович, еще цирк открыть, да одна беда - артистов цирковых нет. Один одноногий артист цирка Алексей Лоссе (Лосев) в городе с семьей живет, а хорошо бы для красноармейцев цирк открыть, да ведь нет цирковых артистов, ни лошадей, ни животных, какой же цирк".

Задумался Василий Иванович. Зашли мы с ним в пустой запущенный цирк, сели на скамью, смахнув пыль. Начался разговор о цирке. Василий Иванович рассказал, как он во время Нижегородской ярмарки смотрел цирковое представление с галерки цирка Никитина. Отлично запомнил даже несколько фамилий артистов. "И скажи мне, пожалуйста, почему все почти, кроме Дурова Анатолия, иностранцы. А случилось мне раз с молодыми ребятами из цирка на ярмарке поговорить, так они только писались иностранцами, а на деле-то русскими были". Разговор зашел о Лоссе - об универсальном цирковом артисте, с которым я столкнулся по работе в нашем Уральском профессиональном союзе, который мне поручил организовать отдел труда. Документ об этом хранится до сих пор у меня. Он назывался Союз артистов, фотографов и кинематографистов, сокращенно "Артифотокин". Лоссе жил в Уральске со своей женой и очень одаренным сыном Георгием, с которым родители Лоссе в предреволюционные годы объездили всю Россию. Сын Георгий выступал как известный в то время вундеркинд - киноартист Дженки Куган. Долго думал Василий Иванович, потом, как-то повеселев, говорит: "Вот что, дам я тебе людей сколько хочешь, досок, гвоздей, красок дам. Даже одного своего коня тебе временно в цирк, для прохождения наук, дам, а ты, у тебя опыт в Озимках был, открывай цирк, да поскорее!"

Понравилась мне эта мысль о цирке. Взялся я и две недели срока выпросил. Я загорелся работою. Вечером этого же дня привезли доски, гвозди, краски, и их принимал уже выделенный завхоз цирка. Рано утром была приведена лошадь и поставлена в стойло и привезено много корма для лошади. Лоссе, увлекшийся идеей открытия цирка, уже гонял лошадь по манежу, приучая ее шамберьером, неизвестно откуда появившимся. Странно было видеть этого труженика-энтузиаста цирка, дрессирующего лошадь и ковыляющего с костылем по манежу. После первой репетиции Лоссе мне сказал: "Конек способный, дней через десять можно будет "свободу" показывать". Мы договорились, что репетировать будет он два раза в день, утром до работы и вечером после.

Целая инженерная рота пришла на работы, быстро очистили цирк от мусора, принялись за починку. Я целыми днями с раннего утра был в цирке. "Сколачивали" программу из имеющихся в наличии артистов.

Василий Иванович два раза вечером был на репетиции Лоссе и остался очень доволен, что его конь делает повороты, прыжки, танцует вальс, ложится и пр.

Конный номер был готов. Через три дня и цирк выглядел нарядно. Сделали несколько лож, поставили стулья и одну ложу оборудовали специально для Чапаева.

Программа составлена большая, но довольно-таки пестрая и не совсем цирковая, но одной зрелищной единицей больше, и, сделав одну общую генеральную репетицию, закрытую для всех посторонних, мы общими усилиями не через две недели, как я обещал, а на 8-й день открыли цирк.

Играл военный оркестр. Я на время работы цирка временно выбыл из репертуара театра, мои роли играл дублер. Это были мои первые выступления в цирке, которому я отдал 26 лет своей трудовой жизни. Как видите, нагрузка была большая. Я вел всю программу, в антре, надев какой-то клоунский костюм, я - белый, и потом читал еще бытовые рассказы Горбунова, которые зрители принимали очень хорошо. Я заходил в ложу к Василию Ивановичу во время представления. Он сиял и был поражен, что его конь стал ученым.

По окончании премьеры зрители не расходились. Василий Иванович и с ним еще несколько товарищей вышли на середину манежа, туда же вышли и все исполнители. Благодарностям не было конца. Это был какой-то прорыв. Надолго осталось в памяти мое первое выступление во фронтовом, как мы его называли, "Чапаевском", цирке.

Некоторые участники программы: Елена Ивановна Дубровская, Р.Ф. Фредо, семья Лосевых (Лоссе), В.Г. Мирова и я - Вадимов живут в Москве, и я уверен, в их памяти сохранилось воспоминание о "Чапаевском" цирке. А лично меня и В.Г. Мирову с тех пор неразрывно связывает самая сердечная дружба с семьей Р.Ф. Фредо и Е.И. Дубровской, третье поколение которых выросло на моих глазах, внучка их, Наташа, получила аттестат зрелости.

В первых числах августа Василий Иванович повел наступление на казаков, которые откатились к Лбищенску и начали отступать к Гурьеву.

14 августа Василий Иванович отправил меня в Нижний Новгород, чтоб я отвез весь свой артистический багаж родителям, чтоб не отрываться к театру и чтоб, вернувшись, приступил бы к работе в штабе. Я был рад повидать родителей. Василий Иванович написал [записку] в Продколлегию и велел указать на моем удостоверении, что мне выдано два пуда муки (крупчатки), чтоб в дороге не могли реквизировать. Я было запротестовал, но Василий Иванович сказал: "Не тебе, а твоим старикам, пусть пироги испекут и Чапаева вспоминают". "Что ты, помирать, что ли, собрался?" - сказал я. Я тогда и думать не мог, что это было очень близко к правде.

Удостоверение за № 5060 от 14 августа 1919 года, которое почему-то названо: БИЛЕТ, я свято берегу до сих пор. На нем подписи:

"Начальник 25-й стрелковой дивизии ЧЕПАЕВ (он почему-то подписывался Чепаев).

Военный комиссар Батурин.

Врид начальника штаба 25-й стрелковой дивизии Новиков".

Устроили мне проводы, подарили бутылку очень хорошего старого вина, ее распили, и даже Василий Иванович согласился выпить "саму малость, хоть усы обмочить", попробовал, что за вино. Это был единственный раз, что я видел, как Василий Иванович пьет вино, выпил он всего один глоток. Сел я на пару лошадей и поехал до первой станции, так как казаки, отступая, железнодорожный путь попортили и его еще не успели полностью восстановить. 19-го я в Саратове сел на пароход "Крестьянка". В пути заболел, и об этом есть отметка на обороте "билета", я был изолирован в отдельной каюте. Подозревали тиф. На самом же деле я захворал тропической малярией. 27-го приехал в Нижний Новгород, где и был положен в госпиталь.

Расставаясь, мне Василий Иванович обещал, что когда штаб переведут в Лбищенск, то туда же он перевезет на автомобиле и Веру Георгиевну (которая была оставлена в Уральске) вместе с Лелей. Лбищенск был взят, и штаб дивизии перевели туда, казаки стали откатываться к Гурьеву. Василий Иванович заехал на автомобиле за Верой Георгиевной, но ее не было дома, она была у портнихи. Около часа просидели, ждали. Наконец, терпение Василия Ивановича лопнуло, и он квартирохозяйке велел передать, что раз Вера не сумела на автомобиле вместе уехать, пусть не сердится и в Лбищенск на верблюдах едет. Это было 3 сентября, а 5-го казачий разъезд ночью неожиданно напал на штаб, и почти все погибли. Казаки далеко откатились от Лбищенска, и по беспечности не было выставлено сторожевое охранение.

Василий Иванович, как известно, раненный в голову, утонул при попытке переплыть реку Урал. Петя, прикрывавший его переправу, будучи окружен, на предложение сдаться, отстреливаясь, расстрелял из своего карабина все патроны. Отстреливался, сколько мог, из нагана и, гордо крикнув: "Чапаевцы умирают, но не сдаются!", последнюю пулю пустил себе в висок. Казаки остервенело терзали труп бедного маленького адъютанта. Говорили, что и Сеня был убит. Батурину казаки размозжили голову и, узнав, что это комиссар, разорвали, остервеняясь, тело на клочки. Новикова спустя несколько дней после освобождения Лбищенска наши нашли под полом в бане в обморочном состоянии с загнившей раной в ноге. Лелю казаки поймали, когда она на другой день пыталась пленным красноармейцам передать хлеб и молоко. Ее изуродовали, отрезали грудь, выкололи глаза. Узнали ее труп по маленькому колечку, подаренному ей Верой Георгиевной. Вокруг того места, где отстреливался Петя, валялось много трупов убитых им казаков.

Так трагически закончилась одна из славных страниц истории Чапаева в Гражданской войне.

"Прощай, Уральск"

Я получил телеграмму о гибели Чапаева много недель спустя в госпитале и в октябре, полубольной, выехал в Уральск. Пароходы уже не ходят, и я долго добирался со всевозможными пересадками до Саратова. Нужно вспомнить, что поезда тогда ходили от случая к случаю, никакого регулярного расписания движения не было. Из Саратова до Уральска я ехал в теплушке 14 суток. Свирепствовал тиф. Из вагона, по пути, на станциях снимали умерших. Я ехал в каком-то полубредовом состоянии. Все, что происходило вокруг, казалось каким-то сном. Я лежал, закутанный в бурку, и, вероятно, она меня спасала и от тифа, и от холода. Приехав в Уральск, я в каком-то бреду добрался ночью до сторожки театра - и здесь потерял сознание. Меня, потерявшего сознание, привез к Вере Георгиевне на салазках сторож театра. Долго я еще хворал, был на грани смерти, кошмарные видения преследовали меня. Были жуткие бредовые явления. Мне стало немного лучше. В театре свирепствовал тиф - заболел герой-резонер. Шла пьеса "Соколы и вороны", и ко мне днем прислали из театра, чтоб я шел играть роль Застражаева. Роль эта была у меня на слуху, хотя она была и не моего амплуа. К несчастью, меня считали способным артистом. Температура к вечеру поднялась до 41?. Но ко мне пришли и предупредили, что, если я не приду, спектакль сорвется по моей вине, что это будет считаться саботажем. Я был молод, переоценил свои силы, и Вера Георгиевна повела меня почти в бреду в театр.

Первый раз в моей артистической жизни я не мог сам гримироваться. Меня гримировали, а рядом режиссер "вчитывал" мне роль. Меня одели, и вот я на сцене. Пошел занавес. Я, немного очнувшись, в каком-то бессознательном состоянии иду к суфлеру, но мне кажется, что это не я, и, что удивительнее всего, я не чувствую своего тела. В антракте на меня нападает какое-то забытье. До меня откуда-то издалека доносятся чьи-то голоса. Последний акт подходит к концу. Я чувствую, что не дотяну до конца. Пол передо мной почему-то ползет вверх, и я падаю, потеряв сознание. По пьесе я должен был умереть от разрыва сердца несколько позднее. Благодаря опытности и находчивости М.С. Коробовой дело было спасено. Она говорит немного "от себя", и зрители, не знавшие пьесу, были поражены натуральностью смерти Застражаева. Занавес. Меня, не пришедшего в себя, раздевают, разгримировывают и в бессознательном состоянии отвозят домой, где бред мучает меня и беззаветно ухаживающую за мной тоже полубольную ослабевшую Веру Георгиевну.

Итак, я опять в Уральском театре. Зима 1919/20 года была кошмарной. Всюду свирепствовал тиф, как мы уцелели, я и сейчас считаю чудом. Вера Георгиевна бесстрашно ухаживала за тифозными в нашем доме.

Лето 1920 года - опять комедийный репертуар. Мне было очень трудно, да, признаться, и надоел уже нам Уральск. Берем отпуск и едем в Нижний Новгород с твердым решением в Уральск не возвращаться. Перед моим отъездом Екатерина Николаевна Бельская упросила меня как секретаря профсоюза выхлопотать ей прощальный бенефис - "Грозу", где она сыграет Кабаниху и уйдет на покой. Я все сделал, что она просила, и мы уехали. Прощай, Уральск!

После нашего отъезда, мне рассказывали, вскоре поставили "Грозу", Бельская сыграла Кабаниху, говорят, необычайно хорошо. Ушла из театра и вскоре скончалась.

Мы приехали в Нижний Новгород как раз в тот момент, когда здесь Юрий Васильевич Соболев формировал труппу и театр моряков-водников. Собралась сильная труппа, куда мы поступили, заключив контракты. Я получил на открытие роль Загорецкого в "Горе от ума", но неожиданно из Уральска пришла телеграмма. Нас срочно вызывали в Уральск, грозя нам всеми карами. Ничего не поделаешь, пришлось ехать. Проезжая через Москву, я захожу в ТЕО (Театральный отдел) Наркомпроса, и здесь нас через ПУР (Политическое управление Реввоенсовета) оставляют в Москве. Нас направляют с недавно сформированной труппой в только что освобожденный от белых Крым, но перед самым отъездом нас переформировывают для работы в агиткампании. В Москве мы работаем в очень интересном театре "Масткоммдрама" (Мастерская коммунистической драматургии) в Настасьинском переулке, д. 5, бывшем театре Комиссаржевской. Здесь под режиссерством опытных мастеров В.Э. Мейерхольда, Л.М. Прозоровского и других делали новый революционный репертуар театрам. С новым, только что отработанным репертуаром мы выступали в рабочих аудиториях, проверяя нашу работу на рабочих. Выступали в Кремле, где на выпуске курсантов показывали пьесы Марка Криницкого "Новый фронт" и "Урок трудовой грамоты", В. Язвицкого "Разруха" и лубок "Петрушкина палка". Летом нас сформировали в Театр РСФСР № 12 и отправили на агитационно-инструкторском пароходе ВЦИК "Володарский" по Волге и Каме. Наш пароход возглавлялся наркомом социального обеспечения Александром Николаевичем Винокуровым. Второй пароход "Красная звезда" на котором в то время комиссаром, уполномоченным ВЦИК был В.М. Молотов, отправили по Волге до Астрахани, но на пароходе вспыхнула холера, и рейс был прекращен.

Выступать нам приходилось в самых разнообразных условиях, прямо на борту парохода, на берегу, на платформе железнодорожного вагона. Иногда выезжали километров за 20 от парохода и поздно ночью возвращались. Труппа, за исключением двух человек, состояла из молодежи. Репертуар был из "Масткоммдрамы". "Новый фронт", "Огненный змей", "Урок трудовой грамоты", "Черная казарма", "Красный галстук", "Петрушкина палка", "Петрушка-крестьянин", "Телефонодрама" - были еще частушки в исполнении В.Г. Мировой и молодого талантливого артиста Мишеля (артиста цирка М.П. Калядина), танцы в исполнении А. Калядиной и буффонадное антре: М. Калядин? Ю. Гольцев и А. Вадимов. На мою долю выпали роли: Старик в "Красном галстуке", старик Аким в "Огненном змее" и в "Петрушках" деды-балагуры. Работали дружно, весело, с молодым задором.

Из артистов назову М.П. Калядина (Мишель), Г.Д. Пиньковского, Г.Д. Ригорина, О.А. Олегова, Ю. Гольцева, Б.С. Бестужева, В.Н. Порошина - и артисток О.С. Туркестанову, Маевскую, В.И. Пушкарскую, В.Н. Хмелевую, А.Ф. Калядину и В.Г. Мирову. Гармонист-баянист Михайлов.

По окончании поездки мы (жена и я) заехали в свой родной Нижний Новгород, и здесь председатель НижгубЧК (И.А. Кадушин), знавший нас по работе в Уральске, предложил мне интересную работу по организации театра "Помгол" (Помощи голодающим). Я организовал несколько больших концертов с участием крупных артистов Москвы. Собраны были средства, на которые в Нижнем Новгороде открыли несколько детских домов для детей-сирот голодающего Поволжья и безграмотных. Это было очень увлекательное дело. Приходилось, правда, очень много работать, но зато как было приятно зайти вместе с И.А. Кадушиным в детский дом. Ребята тотчас же окружали тесной веселой толпой, сытые личики сияли счастьем, и каждый наперебой стремился поближе встать, прижаться к дяде Ване или дяде Шуре.

Зиму я вел студию драмы в ЧК и периодически устраивал концерты московских артистов. Открытые детские дома были первыми для беспризорных и сирот. С весны началась постройка большого летнего театра в саду на Малой Покровской улице, и весной же в Нижнем Новгороде открылся новый сад и театр "Помгол". Летом в этом саду работала постоянная драматическая труппа, собранная из артистов Нижегородского городского театра, и проводились гастроли известных артистов. Гастролировал Рафаил Львович Адельгейм со своим излюбленным репертуаром: "Трилби", "Семья преступника", "Уриэль Акоста" и др. Я был художественным руководителем этого театра.

Здесь должен сказать, что в конце февраля 1922 года скончался самый близкий друг, воспитатель, мой горячо любимый отец. Мне было очень тяжело оставаться в Нижнем Новгороде, и мы с Верой Георгиевной переезжаем, хотя и получили завидное предложение ангажемента в городской театр от руководившего им тогда Ивана Алексеевича Ростовцева. Все же [мы] уехали из Нижнего Новгорода в Москву, где и работали до 1927 года в драме и на эстраде.

За это время много переиграно ролей, во многих городах побывали, на многих разных зрелищных площадках пришлось выступать.

Работать в драме становилось все труднее и труднее. Труд оплачивался низко, и мы переквалифицировались в эстрадных артистов. Вера Георгиевна с Г.Д. Пиньковским, нашим товарищем по поездке на пароходе "Володарский", сделали эстрадный номер "Частушки" и начали успешно выступать на площадках московской эстрады. Г.Д. Пиньковский и сейчас живет в Москве, работает в кино и на эстраде (артист Светланин, он взял псевдоним в честь своей дочери Светланы).

Я делаю себе новый оригинальный жанр - комическую мелодекламацию. Репертуар мне писали Н.А. Адуев и И. Кузнецов, а музыку - ныне покойный профессор Московской консерватории, тогда молодой способный музыкант Игорь Владимирович Способин. Репертуар был очень острый и оригинально построенный, где аккомпанемент иногда являлся ведущим звеном всей композиции.

После просмотра моего номера квалификационной комиссией я получил хороший отзыв, и мне предложили выступать на лучшей эстрадной площадке Москвы того времени - в ресторане "Ампир" (Петровские линии), но мне "повезло". Утром в день моего первого выступления ресторан почему-то закрыли, и мне в нем выступать не пришлось. Мои первые гастроли перенесли в ресторан "Риш", где я и выступил со своим оригинальным, неплохо сделанным репертуаром. Ресторанная нэпмановская жирующая публика на меня произвела удручающее впечатление. Хотя я вместо двух полагавшихся мне мелодекламаций исполнил три, и публика приняла меня хорошо, я, несмотря на уговоры, не остался ужинать, как полагалось по договору, а прямо, не раздевшись, в гриме и костюме для выступления, пошел в каком-то тумане домой. И больше уже, несмотря на обещания и посулы золотых гор, я в ресторанах не выступал. Выступал в больших концертах, главным образом выездных, где я конферировал, читал рассказы. Помню, как-то, конферируя, я взял в руки платочек и про себя подумал: "А неплохо бы сделать фокус с платочком, чтоб он у меня исчез из рук".

Продолжение следует.

[Журнал N27]
[Журнал "Нижегородский музей"]

В начало | Поиск| Карта сайта | E-mail| Социальная сеть BK
Copyright © 2000-2016 Музей ННГУ, ННГУ
[Для зарегистрированных пользователей]
8