Отделы музея: Музей истории ННГУ | Зоологический | Этнографический | Археологический | Фондовый | Сектор истории радиофизики | Отдел виртуальных программ | Музей науки ННГУ "Нижегородская радиолаборатория"| Информационных технологий| Музейной педагогики| Реставрационная лаборатория
Новости! | История ННГУ | Выставки | Экспозиция | Фонды | Экскурсии | Экспедиции| Деятельность | Пресса| Информация| Журнал"Нижегородский музей"| История НРЛ

Журнал Нижегородский музей

Нижегородский музей Журнал N27": Основная тема номера: Основная тема номера: активная позиция ННГУ им. Н.И. Лобачевского в отношении к сохранению и популяризации нижегородского богатейшего научного культурного и технического наследия."

К сведению!
В этом номере нашего журнала мы открываем рубрику "Навстречу 100-летию ННГУ", в которой будут публиковаться новые материалы из фондов университетского музея, государственных и личных архивов, воспоминания участников событий, биографические материалы ученых и организаторов науки и университетского образования..

Подвижник. Труженик. Романтик (Из записок музейщика)

Тамара Николаевна Кезина работала в музее-заповеднике А.С. Пушкина в 1976- 2001 и 2004-2009 годах. Лауреат Пушкинской премии Нижегородской области (1999). Лауреат Национальной премии "Культурное наследие" (2009).

В жизни музея-заповедника "Болдино" было два периода, когда во главе него находились личности, сами по себе составлявшие целую эпоху. Оба раза это переломные моменты в его истории. С 1967 по 1976 год директором музея была Юдифь Израилевна Левина; в 1979-2000 годах - Геннадий Иванович Золотухин. (При этом их деятельность, связанная с заповедником, не ограничивалась периодом директорства и занимала в целом более продолжительное время.) Мне посчастливилось работать и с Левиной, и с Золотухиным.

С Геннадием Ивановичем связана почти вся моя музейная биография. Он мой учитель, единомышленник и очень близкий - по жизни и по духу - человек. О нем и о годах работы с ним я могу говорить как свидетель и участник всего, что происходило в этот важнейший период истории заповедника.

Можно смело утверждать, что не будь этого человека, не было бы ныне и музея-заповедника "Болдино" в том виде, в котором он теперь существует. При нем полностью восстановлен комплекс болдинской усадьбы, сложилась новая концепция заповедника, по сути, определилось его будущее. Безусловно, все сделанное - итог огромного труда множества людей. Но Геннадий Иванович Золотухин был постоянным, неизменным координатором этих общих усилий, генератором идей. За ним всегда было первое и последнее слово. Он умел всякий раз охватить проблему во всей ее значимости и сложности, пропуская каждое решение через свой мозг и сердце. Это была личность такого масштаба, и вклад этого человека в развитие музейного дела является столь значительным, что, не сомневаюсь, наше профессиональное сообщество должно больше узнать о нем. Тем более что при жизни сам он об этом совершенно не заботился и только чуть иронично улыбался, когда его называли вторым Гейченко

Он принадлежал к когорте музейщиков, ушедшей на наших глазах - энтузиастов, бессребреников, людей с гипертрофированным чувством ответственности, пренебрегавших собственным здоровьем, личным благополучием, элементарным жизненным комфортом, если того требовали интересы дела. Это были последние романтики и в то же время реалисты-практики, не чуравшиеся самой тяжелой и неблагодарной работы, люди с твердым нравственным стержнем, каждый - настоящий патриот своего музея, да и своей страны, конечно, ведь вся их жизнь была подчинена сохранению самого ценного в историческом наследии России: ее культуры, ее живой души и памяти

Г.И. Золотухин приехал в Болдино в 1979-м. К этому времени болдинский музей-заповедник уже прошел путь в тридцать лет, и его судьба с самого начала складывалась очень трудно. Невольно начинаешь сравнивать ее с судьбой другого пушкинского заповедника, знаменитого Михайловского: уже в 1920-1930-е годы оно пользовалось особым вниманием правительства и реальной научно-методической помощью, идущей из самого Пушкинского Дома, из Ленинграда (продолжительное время музей существовал непосредственно под его эгидой). Разрушенный во время войны, этот заповедник в считанные годы был восстановлен буквально из пепла - конечно, благодаря огромным усилиям таких подвижников, как С.С. Гейченко, но также благодаря вниманию и финансовой поддержке властей республиканского и всесоюзного уровня. Михайловское стало заповедником-гигантом по площади (около 700 гектаров) и центром проведения всех пушкинских торжеств, быстро завоевало славу самого посещаемого из литературных мест в масштабах всей страны. Между тем Болдино, по своему значению в творческой биографии Пушкина не уступающее Михайловскому, Болдино, где поэт пережил наивысший творческий взлет и которое в течение трех столетий было пушкинской вотчиной, где уцелел, в отличие от Михайловского, подлинный дом Пушкиных, где с XIX века сохранился усадебный парк, а с XVIII - каменная церковь, построенная дедом поэта, - то самое Болдино еще долгое время пребывало в забвении. Правда, еще в 1929 году решением Наркомпроса был объявлен заповедником парк - и, по крайней мере, это уберегло его от угрозы уничтожения, но никакого заповедного режима здесь, конечно, не соблюдалось - фактически он стал типичным парком культуры и отдыха. А в 1930-е годы под флагом борьбы с религией началось разорение болдинской церкви, продолжавшееся в течение последующих двадцати лет - в результате была разрушена большая часть храма. В барском доме надолго обосновалась сельская школа, и даже к 150-летию со дня рождения Пушкина, которое отмечалось в 1949 году, под музей был отдан лишь флигель - бывшая крепостная контора, где силами Горьковского исторического музея была подготовлена небольшая литературная экспозиция, посвященная жизни и творчеству Пушкина. Это и был первый пушкинский музей в Болдине. Открывали его в торжественной обстановке. 150-летний юбилей поэта праздновался здесь широко, при стечении едва ли не всего населения района, в присутствии известных пушкинистов и потомков Пушкина. Но начинать свою работу музею пришлось в очень тяжелых условиях, к тому же не имея профессионально подготовленных кадров. Его директором был назначен бывший учитель ботаники Филипп Ефимович Краско, в штате музея числилось всего несколько человек, и выживать приходилось за счет средств, получаемых от подсобного хозяйства.

Только в 60-е годы наступил тот поворотный момент в истории Болдина, когда провинциальный мало кому известный музей стал наконец соответствовать ко многому обязывающему званию пушкинского заповедника. Честь этого преображения, безусловно, принадлежала прежде всего Юдифи Израилевне Левиной. В начале 1960-х годов Министерство культуры РСФСР поручило Всесоюзному музею Пушкина (ВМП, г. Ленинград) кураторство над болдинским музеем. Будучи сотрудником ВМП, Ю.И. Левина создавала экспозицию в открывшемся после реставрации болдинском доме, а в 1967-м стала директором музея-заповедника и находилась на этом посту в течение десяти лет. При ней заповедник обрел качественно иной уровень музейной культуры. Тогда же в Болдине начали проводиться пушкинские праздники и научные конференции - ныне всем известные "Болдинские чтения". Музей обрел известность далеко за пределами области. Но при этом далеко не все обстояло благополучно. Было понятно, что перед заповедником должны открыться новые перспективы, а между тем возможности его дальнейшего развития перекрывались скудным финансированием, отсутствием внимания властей и явно недостаточным штатом сотрудников. Врезалось в память принадлежавшее одной из чиновниц тогдашнего Министерства культуры РСФСР сравнение болдинского музея-заповедника с нелюбимым ребенком в семье пушкинских музеев - это было уже на моей памяти, в конце 1970-х.

На рубеже 1970-1980-х годов повеяло ветром перемен. В преддверии 150-летия Болдинской осени - тогда, в самой читающей стране, где имя Пушкина в самом деле было национальным символом и средоточием всенародной любви, значимость этой культурной даты достаточно хорошо осознавалась - началась подготовка специального правительственного постановления по пушкинскому Болдину. Музею было предложено подготовить собственную программу развития на долгосрочную перспективу. Обязанности директора в музее в это время, уже в течение двух лет, исполняла Л.М. Малышкина, бывшая в то же время главным хранителем. Талантливый музейщик и преемница Ю.И. Левиной, она, однако, не собиралась оставаться на директорском посту, и руководство областного управления культуры занялось поисками подходящей кандидатуры, что было делом нелегким. Болдино, несмотря на свой поэтический ореол, все-таки находилось в 250 км от областного центра, к тому же любого городского жителя могли отпугнуть тяжелые бытовые условия, низкая зарплата. Надежда на то, что музею повезет во второй раз, как было в 1960-х, и в Болдино приедет профессионал и энтузиаст, способный встать в такой ответственный момент во главе заповедника, была слишком призрачной. И все-таки произошло именно так. Наверное, в самом деле не бывает ничего случайного в этой жизни, и в какие-то решающие моменты в нужное время и в нужном месте оказывается человек, которому надлежит выполнить то, что предназначено ему судьбой. Этим человеком стал Геннадий Иванович Золотухин.

Его детство и юность прошли вблизи Воронежа в живописнейшем местечке Рамонь - бывшей усадьбе князей Ольденбургских с обширным парком и замком в неороманском стиле. Помню его рассказы об этом замке, о густых заповедных лесах, о реке Воронеж с чистейшей водой и бобровыми запрудами. Он принадлежал к поколению детей войны. В 1941-м десятилетним мальчишкой уходил с толпой беженцев из горевшего Воронежа вместе с матерью и маленьким братом. (Отец с первых дней войны ушел на фронт.) Вспоминая то время, он рассказывал, как они бежали по открытому полю, под бомбежками. На его глазах людей разрывало на куски. Он сам был контужен во время первой бомбежки, еще в Воронеже. Эвакуацию пережили в Удмуртии. Как только Воронеж освободили от немцев, вернулись домой, в Рамонь. Оканчивая школу, в романтических мечтах он видел себя моряком, но не отличался крепким здоровьем (сказались последствия контузии) и решил поступать в Одесский кораблестроительный институт. Через год институт все-таки оставил - понял, что это не его стезя. Выбрал историко-филологический факультет Воронежского университета - и на этот раз в своем выборе не ошибся. После университета - Крым, работа в государственном архиве. С 1960-го он - инспектор по музеям Крымского управления культуры, в его ведении все музеи Крыма: литературные, художественные, краеведческие. Это был совсем не типичный чиновник - человек некабинетный, предпочитавший живое дело, очень независимый, умевший отстаивать свою точку зрения. Достаточно сказать, что, работая в этих структурах, он оставался беспартийным, так же как и всю последующую жизнь. Конечно, это не способствовало карьере и вызывало настороженное отношение начальства, но давало возможность поступать в соответствии со своими убеждениями, а не по указке сверху. Тогда, в Крыму, он с бесстрашием боролся за сохранение исторических памятников, которым грозило уничтожение в годы хрущевского правления, не лучшие для отечественной культуры. Потом с увлечением и страстью взялся за создание музея Александра Грина в Феодосии, хотя творчество этого писателя, стоявшее за рамками соцреализма, мягко выражаясь, не очень пропагандировалось в то время. Музей Грина был создан им вместе с художником С. Бродским - необычный по замыслу и воплощению музей морской романтики, сразу полюбившийся тысячам посетителей. Несколько лет он был его директором, но жизненные обстоятельства сложились так, что пришлось оставить Крым и переехать в город Горький.

В журнале "Нижегородский музей" (2013, № 25) была опубликована заинтересовавшая меня статья (или скорее эссе) о музеях Крыма, написанная по впечатлениям поездки, предпринятой членом редколлегии П.А. Семеновым. В числе других автор пишет и о музее Александра Грина в Феодосии. Среди иллюстраций я вдруг увидела так хорошо знакомую мне фотографию с изображением одной из комнат гриновского литературного музея - каюты капитана Геза. На ней в интерьере каюты - Геннадий Иванович Золотухин. Рядом с фотографией - оставленное им в мае 1974-го пожелание музею и его сотрудникам. Не могу не привести его - настолько оно волнует своей искренностью: "Уйдут одни, придут иные: А музей есть и будет - это самое главное. Сегодня музей лучше, чем вчера. Завтра он будет еще лучше. С годами, как и человек, он станет богаче и сильнее. Будут бури и рифы на пути. Но никогда не повторится то невероятно трудное, но такое захватывающее время, когда в ярости и столкновениях рождались вдохновенные импровизации. Да хранит Музей и всех вас Фрези Грант, Бегущая по волнам". Сколько мудрого светлого чувства в этом благословении друзьям и коллегам и своему детищу - любимому музею, который он уже навсегда отпускал в свободное плавание. Впереди было пять лет работы в музее А.М. Горького, а потом - Болдино.

Он приехал в апреле 1979-го. Я хорошо помню этот день. Немногочисленный персонал музея прилип к окнам, когда новый директор вошел в усадебную калитку - высокий, уверенно и широко шагающий по двору. Во всей его фигуре была прямо-таки юношеская легкость, не вязавшаяся с его сорока восемью годами (о его возрасте все уже были осведомлены). Первое впечатление от встречи с ним: импульсивный, удивительно непосредственный, с живым интересом ко всему окружающему, быстрый, стремительный в движениях. Вспоминаю, как приехавшая однажды в те годы известная оперная певица Ирина Богачева, общаясь с ним, воскликнула, засмеявшись: "Вы же итальянец, итальянец!" Внешне - полный антипод Юдифи Израилевны с ее сдержанной, с налетом петербургского аристократизма, манерой держаться. В отличие от нее он в своей музейной практике ранее не был связан с пушкинской эпохой и этим вызвал поначалу несколько настороженное отношение к себе коллег из других пушкинских музеев и ученых-пушкинистов, объединенных ежегодно проводимыми "Болдинскими чтениями". Он воспринял это спокойно, никому ничего не доказывая, и вскоре возникшая было напряженность исчезла. В нем рассмотрели человека с универсальным складом ума, открытым для всего нового, впрочем, весьма осведомленного и в области пушкинистики. Вообще сфера его интересов никогда не была ограниченной. Прежде всего, конечно, он был историком, и не только по образованию: сказывался и опыт архивной работы, и то, что в Крыму общался с маститыми археологами, не раз наблюдал процесс археологических раскопок. Он был историком до мозга костей - по широте знаний, по складу мышления, умению оценить современную ситуацию, наложив ее на историческую ретроспективу, наконец, по удивительной способности очень живого восприятия исторического прошлого. Особым предпочтением для него была история Франции, большой затаенной любовью - Париж, карту которого помнил наизусть еще со студенческих лет (но где так и не пришлось побывать). Очень любил и прекрасно знал французскую живопись - здесь для него не было ничего выше импрессионистов. Всегда сокрушался, что Бог не дал ему таланта художника, но то, что жило подспудно в генах, проявилось в его дочери Веронике Шевчук. Она стала известной художницей, ее персональные выставки уже неоднократно устраивались в Симферополе и Киеве.

Он очень хорошо знал русскую литературу, тонко чувствовал поэзию. До Болдина ему ближе всего было начало ХХ века: Блок, Волошин, вообще Серебряный век как явление. В прозе - Бунин, Лесков; высоко ценил Горького, но самой большой любовью все-таки всегда оставался Бунин. (Романтику Грину в его душе принадлежало особое место - в самом затаенном, заветном ее уголке.) Если задаться вопросом, что значил для него Пушкин до приезда в Болдино, то, наверное, можно ответить следующее: как и для нас всех, Пушкин был мерилом и исходной точкой всего - и в нашей культуре, и в личном духовном пространстве, интерес к его личности и творчеству был совершенно естественным. В какой-то момент произошло профессиональное пересечение с пушкинской темой, это было связано с перспективой открытия пушкинского музея в Гурзуфе - он как инспектор по музеям занимался подготовкой соответствующих материалов. Поверхностно подойти к этому не мог, он никогда не был человеком поверхностным - шла речь о профессиональных занятиях или об увлечениях; уже тогда он много прочитал, и не только о южном периоде биографии Пушкина. Безусловно, ко времени приезда в Болдино он уже достаточно хорошо знал труды крупнейших пушкинистов, а по приезде сюда посчитал делом чести изучить все, что было написано наиболее значительного в пушкинистике последних лет. Спустя буквально несколько месяцев он уже был вполне сведущ в этой области, хотя времени на чтение, казалось бы, не было вообще, и, может быть, только навык скоростного чтения и его прекрасная память способствовали этому.

Громада дел обрушилась на нового директора с первых дней. Он приехал именно в тот момент, когда выяснились настоящие масштабы урона, нанесенного заповеднику минувшей аномально холодной зимой 1978/79 года: катастрофически пострадал усадебный парк. Фруктовый сад, занимавший все куртины между аллеями (всего более пятисот яблонь) вымерз полностью, пострадало около половины других деревьев. Вырубки, корчевание, расчистка от сухостоя и возобновление посадок - с этого начиналась его работа на директорском посту. И одновременно - подготовка документов к предстоявшему правительственному постановлению по Болдину. Этим он начал заниматься еще до приезда сюда, как только получил предложение стать директором заповедника. Прежде всего необходимо было досконально изучить историю болдинской усадьбы, осмыслить значение Болдина не только в творческой биографии Пушкина, но и шире - как родовой пушкинской вотчины, и только на основе этого выстраивать свою концепцию дальнейшего развития заповедника, перспективную программу реставрационных работ. Едва начинавший работу на директорском посту, он не полагался всецело лишь на собственную точку зрения, обсуждал наиболее важные вопросы со своим небольшим коллективом, особенно часто советовался с Любовью Михайловной Малышкиной - не только потому, что она была его предшественницей, еще их сближали сходство темпераментов, горячий энтузиазм, всегдашняя готовность драться за интересы музея. Удивительно, что он буквально с первых дней работы в Болдине проникся такими неподдельными патриотическими чувствами к этому месту и к самому музею, словно с ним была связана вся его жизнь. Будучи убежден в чем-то, он действовал очень решительно и никогда не боялся брать на себя полную ответственность за свои решения. В то же время ему важно было чувствовать поддержку единомышленников, работать в команде. Этот дух сотворчества мы ощутили на себе уже в первый год работы с Геннадием Ивановичем, когда нам пришлось собственными силами готовить большую выставку к юбилею Болдинской осени. До сих пор вспоминаем с радостным чувством то время нашей молодости, увлеченность общим делом и дружескую, почти семейную атмосферу, царившую в нашем маленьком коллективе, где заводилой и душой общества неизменно становился Геннадий Иванович. Разницы в возрасте, существовавшей между нами, мы не чувствовали. Он заразительнее всех смеялся, рассказывал полуфантастические истории из своей прошлой крымской жизни, обожал мистификации.

Это замечательное чувство юмора он сохранил до конца своей жизни, как и удивительную, почти мальчишескую непосредственность. С улыбкой вспоминаю смешной эпизод - это было едва ли не в самый последний год, накануне 8 Марта. У нас с Геннадием Ивановичем был общий кабинет, каждый сидел за своим столом. К нам заглянула сотрудница бухгалтерии и сообщила, что мне надлежит зайти к ним, чтобы получить 100 рублей, положенные всем женщинам к празднику. Едва закрылась дверь, как Геннадий Иванович тут же поднялся со своего места. "Подожди", - прошептал он тоном заговорщика, и не успела я сообразить, в чем дело, как он, не снимая очков, укутался почти до глаз в мой теплый платок, прихватил неизменную свою палку, на которую опирался при ходьбе, и вышел. Дверь бухгалтерии находилась почти напротив нашей; из-за его спины я наблюдала, что будет дальше. Он постучал палкой о косяк, приоткрыл дверь и, просунув голову, дребезжащим голосом проговорил: "Где здесь сто рублей дают за то, что женщина?" Несколько секунд внезапно наступившей полной тишины разрядились громким хохотом. Звонче всех смеялся довольный организатор розыгрыша. Еще запомнилось, как в самом начале знакомства с ним кто-то из сотрудников спросил, приходилось ли ему бывать где-нибудь за границей (тогда это не было столь обычным делом, как сейчас). Он утвердительно кивнул. "Вы, наверно, знаете, что под Черным морем проложили тоннель, вот по нему мы и ходили в Турцию" - это было сказано с таким серьезным выражением лица, что на какие-то мгновения мы почти поверили, прежде чем опомнились и оценили его шутку. Потом все быстро привыкли к его манере шутить, представлять в юмористическом свете разные жизненные ситуации, мгновенно придумывать и убедительно рассказывать небылицы в духе барона Мюнхгаузена и научились отвечать ему в тон. И юмор очень помогал нам в дальнейшей жизни - с ним легче было преодолевать и трудности быта, и рабочие нагрузки, в которых не было недостатка.

В 1981 году было принято давно ожидаемое правительственное постановление по Болдину. Начинать необходимо было с исследовательских и проектных работ. Геннадию Ивановичу стоило больших трудов добиться привлечения к этим работам московского института "Спецпроектреставрация", который располагал лучшими специалистами в этой области, но был буквально завален заказами крупнейших российских музеев-заповедников. Энтузиазм и настойчивость дали свои плоды - договор с институтом был подписан. Вернее, договоров было несколько: на проект реставрации барского дома, на проект реставрации церкви Успения, на разработку Генерального плана и проекта охранных зон. Всесоюзное объединение "Леспроект" удалось подключить к подготовке документации по реставрации парков в Болдине и Львовке. Горьковские реставрационные мастерские начали проектные работы по утраченным строениям болдинского усадебного комплекса, в связи с чем возникла необходимость археологических раскопок, которые затем велись в течение нескольких сезонов. Параллельно шла подготовка рабочей документации по очистке прудов, благоустройству территории и т.д. И директор музея не просто контролировал исполнение всех этих работ, он был полноправным соавтором проектов. Представленные ему тома документации покрывались обильной правкой, многочисленными замечаниями, возвращались на доработку. Иногда это даже приводило к обострению отношений с исполнителем, но, как правило, только на первом этапе. А затем такая требовательность дотошного заказчика невольно начинала вызывать уважение. Невозможно было не заметить, как наши партнеры из "Спецпроектреставрации" или из "Леспроекта" заражались его неравнодушием, как и для них Болдино становилось чем-то своим, близким. Отношение Геннадия Ивановича к проектному этапу работ не было формальным - он придавал ему очень большое значение и считал, что проектные материалы - это одновременно и научная основа реставрации, и "несгораемая" база данных обо всех объектах заповедника, которая будет востребована и в будущем. (Сейчас все это является важнейшей частью архива музея: помимо объемистых папок с эскизными проектами и рабочими чертежами, в этих материалах содержатся полные исторические сведения об объектах заповедника, отчеты о результатах натурных исследований, заключения экспертов самого высокого уровня.)

С самого начала у Геннадия Ивановича сложились четкая концепция заповедника и программа действий. Признаюсь, мы, сотрудники музея, уже поработавшие здесь какое-то время, не сразу приняли его полную решимости позицию: усадебный комплекс должен быть полностью восстановлен. Нам казалось, что если постройки усадьбы не уцелели до наших дней, то, возможно, и не нужно сооружать так называемые новоделы, ограничившись тем, что сохранилось: домом, парком, вотчинной конторой (хотя последняя, нужно сказать, во время реставрации 1970 года была обновлена почти на 90 процентов - таким ветхим оказалось состояние старых бревен). Позднее мы убедились, насколько Геннадий Иванович был прав. Ведь, заявляя о необходимости воссоздания всего усадебного комплекса, он не просто следовал по принятому пути, обычному для других литературных заповедников. И он не считал восстановление этих построек лишь самоцелью: вот кухня, конюшня, людская - и они восстановлены, потому что они были. Он понимал, насколько важно выделить то самое мемориальное пространство, которое обозначат эти вновь вставшие по периметру двора деревянные строения - в сущности, именно эта территория да еще прилегающий к ней с юго-западной стороны участок, примерно до нынешней дерновой скамьи, являлись при Пушкине собственно усадьбой. (Земля по северному берегу усадебных прудов была присоединена чуть позднее, в конце 1830-х годов. И примерно с этого же времени ведет свое начало парк.) А ведь это самое мемориальное пространство даже "не читалось" до реставрации 1980-х годов: его нарушали поздние посадки тополя, здесь находились музейная теплица и жилой дом для сотрудников (где еще около десяти лет пришлось прожить самому Геннадию Ивановичу). Таким образом, и подлинный памятник - господский дом Пушкиных - существовал вне исторической среды. И пусть у музея не было точных сведений о том, как именно выглядели те самые усадебные постройки (сохранились лишь поздние фотографии барской кухни), но размеры и конфигурация их фундаментов, установленные в результате археологических раскопок, изучение соответствующих аналогов позволили в конце концов архитекторам Горьковских научно-реставрационных мастерских предложить музею проекты, убеждавшие своей достоверностью. В 1980-х - начале 1990-х годов были восстановлены барская кухня, баня, людская, конюшня с каретником, а несколько позже - два примыкающих к забору усадьбы дома бывшего "попова порядка".

Очень нелегко вырабатывались общие принципы реставрации усадьбы. Мы не могли ориентироваться строго на пушкинский период: усадьба - живой организм, в течение XIX века менялись ее облик, границы. В конце концов было принято единственно правильное решение - придерживаться исторического принципа в этом тонком деле. Это значило, во-первых, уделить особое внимание выявлению и сохранению планировочных элементов и уцелевших - иногда почти в первозданном виде - отдельных фрагментов усадебного и приусадебного ландшафта, восходящих к пушкинскому времени. Во-вторых, в целом сохранить усадьбу такой, какой она дошла до нас - и как редкий образец дворянской усадебной культуры ХIХ столетия, и как родовая усадьба Пушкиных, окончательно сформировавшаяся к началу ХХ века, когда она перешла от последних владельцев в собственность государства.

В течение двух лет - с 1986-го до июня 1988-го - продолжалась реставрация главного усадебного дома. При обследовании выяснилось, что во время предыдущей реставрации начала 1960-х годов оказалось забито строительным мусором подполье (вероятно, в то время просто не мог нормально осуществляться надзор за ходом работ из-за невозможности регулярного сообщения с научно-реставрационными мастерскими, находившимися в г. Горьком). Результатом стало интенсивное гниение нижних венцов, приведшее к аварийному состоянию дома. Из-за этого теперь объем работ оказался значительно больше, чем предполагалось вначале. Помню публикации в областных газетах и возмущенные письма в адрес музея. Каких только упреков в свой адрес мы не получали в то время: одни нас обвиняли в том, что мы затягиваем сроки реставрации и не успеваем к 10 февраля 1987-го (тогда отмечалось 150-летие со дня смерти Пушкина). Другим, наоборот, почему-то казалось, что реставрационные работы ведутся в спешке и недостаточно тщательно. Вот уж в чем музей нельзя было упрекнуть! Разве могли мы не осознавать всей меры ответственности за этот дом, самый ценный памятник пушкинской усадьбы? Да и только ли в ответственности дело? Наверное, лишь музейщикам, тем, кто много лет провел в стенах одного из таких вот старинных особняков, понятно, насколько родными становятся эти стены, как срастаешься с ними душой и их память становится твоей памятью, и как об этом доме болит сердце - как может болеть только о близком человеке.

Геннадий Иванович обладал редкой способностью очень спокойно реагировать на выпады слишком рьяных критиков и откровенных недоброжелателей - а этого хватало всегда. Было и недовольство начальства, но он никогда не отказывался от того, в чем был убежден, не боялся лишиться своего кресла (правда, это кресло тогда, в отличие от новых времен, меньше всего было похоже на царский трон). Он был не лучшего мнения о своем характере, считал, что не способен быть достаточно дипломатичным, что порой слишком резок, не умеет сдерживать свои эмоции. Вместе с тем при всей своей импульсивности и горячности в самые ответственные моменты становился настоящим мудрецом - мог быть абсолютно равнодушным к интригам, не шел на поводу личных обид, вообще пренебрегал всем суетным во имя главного. А главным были судьба музея, интересы дела. И так было всегда, тем более когда речь шла о важнейших для заповедника объектах, таких как дом-музей.

Реставрация дома коснулась всех его объемов и конструкций, от фундамента до кровли. Одной из главных заслуг Геннадия Ивановича было то, что ему удалось добиться организации Болдинского реставрационного участка. Он существовал в системе Горьковских научно-реставрационных мастерских, но имел свою материально-техническую базу, своего прораба - А.И. Плохову и бригаду рабочих. Костяк этой бригады составляли представители плотничьих династий, унаследовавшие местные традиции своего ремесла, что было очень важно. В процессе реставрации дома пришлось заменить некоторые бревна в нижних венцах - эта работа была особенно сложной и ответственной. В каждом случае дожидались заключения комиссии из "Спецпроектреставрации", стараясь максимально сохранить подлинный сруб, особенно когда получили новые подтверждения мемориальной подлинности дома. С самого начала мы придавали первостепенное значение уточнению даты его постройки, что было вполне объяснимо.

Еще в 1960-х годах принимавший участие в реставрационно-проектных работах по болдинскому дому С.Л. Агафонов, уже тогда авторитетнейший горьковский архитектор-реставратор, датировал его строительство началом ХIХ века. Но в последующие годы эта датировка подверглась сомнению и возобладала другая точка зрения - о более позднем происхождении памятника. Сторонники этой версии оставались непоколебимы даже тогда, когда известный архивист Н.И. Куприянова обнаружила документ 1830 года с указанием размеров болдинского дома, и эти размеры совпали с существующими (исключая флигель-пристрой, о более позднем происхождении которого было известно). Апеллировали к высказыванию племянника поэта А.Л. Пушкина, который заявлял в свое время, что "болдинский дом ведет свое начало с 1840-х гг". При этом не учитывалось, что, во-первых, высказывание относилось к концу XIX века и, во-вторых, являлось достаточно бездоказательным - никаких веских аргументов он не приводил, да, видимо, и не искал их, удовлетворившись расплывчатыми свидетельствами некоторых стариков, смутно помнивших, что дом был другим. Что значили эти свидетельства, стало ясно, когда в 1980-х, предприняв всестороннее обследование по дому, в том числе применив последние методы дендрохронологического анализа, реставраторы нового поколения пришли к выводу: в истории дома было три этапа строительства. Основные объемы первого этажа, за исключением флигеля-пристроя, они датировали рубежом ХVIII-ХIХ веков, мезонин - 1840-ми годами, флигель - 1890-ми годами. Значит, при Пушкине дом и в самом деле выглядел по-другому: он был меньше, не имел мезонина, однако это тот самый дом - в том смысле, что он сохранил те самые стены, те самые комнаты с их первоначальной планировкой, в которых жил Пушкин. Нужно ли говорить, какое значение имело для всех нас подтверждение того, что наш музей существует в мемориальных стенах, что это - "те самые квадратные метры" (выражение гения мультипликации, режиссера Андрея Хржановского, который побывал в музее как раз в то время, когда еще велись исследования и не было до конца понятно, в какой степени дом сохранил первоначальную основу. "Это уже не важно, - говорил он, - важно, что Болдинской осенью все происходило вот здесь, на этих самых квадратных метрах!").

Потом началась работа над экспозицией дома-музея. Я, в то время зав. экспозиционным отделом, сидела над планами и сценарием будущей экспозиции, в течение нескольких лет занималась поиском необходимых экспонатов, время от времени выезжала в Ленинград для работы в Пушкинском Доме и встреч с автором архитектурно-художественного проекта экспозиции Татьяной Николаевной Воронихиной. Она приезжала в Болдино, и мы располагались обычно прямо в нашем жилом домике в усадьбе. Отчетливо встает перед глазами картина: лето, открытые окна, комната завалена планшетами. На большом столе, принесенном из музея, листы ватмана с эскизами. Над ними склонилась Татьяна Николаевна. Рядом - Геннадий Иванович. Как только выдается свободный часик, он прибегает к нам, ему очень интересно все, что связано с подготовкой экспозиции. В душе он прежде всего экспозиционер, и никакая другая работа не доставляет ему такого удовольствия. В перерывах мы пьем чай на этом же столе, и мне очень нравится слушать их разговоры. Между ними есть какое-то духовное родство, они хорошо понимают друг друга. Речь их касается то каких-то воспоминаний (они почти ровесники и помнят одни и те же времена, одни и те же события), то общих знакомых - ведь вся жизнь Татьяны Николаевны тоже связана с музеями и музейщиками. Вот она начинает рассказывать, как создавалась главная экспозиция Всесоюзного музея Пушкина в 1960-е годы. Тогда ее удивляло, почему в разделе, посвященном предкам поэта, было так много материалов, связанных с Ганнибалами, и фактически замалчивалась история рода Пушкиных. Потом она поняла: по идеологическим соображениям не полагалось подчеркивать, что поэт происходил из столь древнего русского дворянского рода; ганнибаловская линия представлялась, видимо, как-то демократичнее. Помню, еще они говорили о том, что, возможно, по той же причине столько лет находилось в немилости наше Болдино (вотчина Пушкиных) в сравнении с процветающим Михайловским (вотчиной Ганнибалов). И хотя теперь уже наступали другие времена и менялась идеология, еще сохранялась инерция все той же расстановки приоритетов.

Геннадий Иванович одним из первых заговорил во весь голос о значимости темы пушкинского рода для болдинского заповедника. Он и здесь мыслил как историк, рассматривая многовековую судьбу рода Пушкиных в общем русле исторического пути, пройденного Россией. Собственно, именно так это ощущал и сам поэт, которому нить, связывавшая с поколениями предков, давала чувство причастности к русской истории, чувство родины и с годами становилась для него все важнее. Именно в Болдине, своей родовой вотчине, он переживал это особенно остро.

Как никто другой, Геннадий Иванович понимал необходимость восстановления болдинской церкви, памятника, непосредственно связанного с историей пушкинского рода: ее строил дед Пушкина, и произошло так, что освящена она была в год рождения самого поэта. (В этом есть что-то символическое: один из древнейших дворянских родов, уходивший корнями к истокам русской истории, исполнил свое главное предназначение - дал миру величайшего гения России, и тогда, в 1799-м, звон колоколов родового храма словно возвестил об этом.)

К моменту реставрации от здания церкви оставалась лишь главная, собственно храмовая часть нижнего яруса с алтарем. Еще в начале 1960-х годов она была подведена под кровлю и здесь разместилась районная библиотека, в 1970-е годы здание передали музею, но речь о восстановлении церкви в те времена никто еще и не решался заводить. Геннадий Иванович решился. И еще до начала перестройки, грянувшей в середине 1980-х, ему удалось получить принципиальное согласие властей и включить пункт о реставрации храма в планы заповедника на двадцатилетнюю перспективу - это было почти невероятно. История восстановления церкви - это самая долгая и многотрудная история, которой отмечен период масштабных реставрационных работ в заповеднике. И если реставрация дома, восстановление усадебных построек, работы по парку проводились в относительно благоприятных условиях - до начала 1990-х годов финансирование в необходимых объемах все-таки осуществлялось, то практические реставрационные работы по церкви пришлись как раз на 1990-е. По счастью, в целом уже был готов проект реставрации. Музею повезло, что его автором стал один из лучших, несмотря на свою молодость, архитектор института "Спецпроектреставрация" А.П. Меркулов. (Он же - и главный автор проекта реставрации дома.) Что такое 1990-е годы - объяснений не требует. Годами музей вообще не получал денег на реставрацию (как, впрочем, и по другим статьям расходов. Как и все в то время, мы сидели "на голодном пайке", не по одному месяцу без зарплаты). И все-таки вопреки всему работа по восстановлению церкви шла - медленно, с большими перерывами. Сначала укрепили фундаменты, потом началась кладка стен разрушенной части храма. Когда стены вывели на высоту карнизов, Геннадий Иванович не поддался соблазну вместо положенных белокаменных обойтись дешевыми бетонными карнизами - а его усиленно убеждали в благоразумности такого решения. Снова последовал перерыв в работах, но зато в конце концов удалось дождаться очередной порции ассигнований, заключить договор на поставку белого камня, найти специалистов-резчиков. В 1997 году в музей приехала комиссия Министерства культуры России. Члены комиссии высказали немалое удивление тем, что было сделано в последние годы. При этом сразу стало понятно, что в оставшиеся два года министерство едва ли собирается расщедриться, а значит, завершение реставрации церкви оказывается под срывом. Помню, какой разговор состоялся тогда в кабинете директора в присутствии руководителей района. После выступления замминистра Н.М. Скегиной, смысл которого сводился к тому, что заповедник выглядит накануне пушкинского юбилея весьма достойно и можно успокоиться на достигнутом, встал Геннадий Иванович. Он не собирался успокаиваться и произнес настолько страстную и аргументированную речь в пользу того, что к 200-летию Пушкина болдинский храм должен быть восстановлен, чего бы это ни стоило, что пытавшаяся вначале возражать госпожа Скегина вдруг рассмеялась: "Ну и хитрец ваш Золотухин! Кто же мог подумать, что он начнет восстанавливать церковь в такое время! А теперь что же остается делать? Для всех нас будет позором, если к юбилею не закончим". Тем не менее прошел еще год, прежде чем вопрос с выделением необходимых средств был решен. Завершать реставрацию пришлось в более чем сжатые сроки. Иначе как всем миром здесь уже было не успеть - и район, и область объединили свои усилия и рабочие ресурсы. Авральный режим не всегда благоприятствовал качеству работ. Геннадий Иванович переживал это с болью в сердце, но ситуация не оставляла вариантов - было понятно: после юбилея денег на церковь уже никто не даст. Мало кому верилось, что это возможно, но 6 июня 1999 года зазвонили колокола болдинского храма. И пожалуй, это было главным событием того дня, сообщившим особое светлое настроение праздничным торжествам, проходившим в пушкинском Болдине.

Разбирая архив Геннадия Ивановича, я нашла фотографию: вид усадьбы после реставрации сверху, что называется, с высоты птичьего полета. (К сожалению, не знаю, как именно она была сделана.) Я сравнила ее с общим планом аэрофотосъемки, напечатанным в буклете начала 1980-х годов. Это сравнение делает особенно наглядным произошедшие перемены: на территории, примыкающей к барскому дому, имевшей ранее вид довольно обширной поляны со случайной древесной растительностью и несколькими чужеродными постройками, снова четко прорисовался план усадебного двора, возникли на своих исторических местах прежние строения, четкая архитектурная доминанта - Успенская церковь - придала завершенность всему комплексу усадьбы. Фотокамера не захватила еще один важный объект - на противоположной, западной границе усадьбы в 1999 году была поставлена памятная часовня. На этом месте когда-то стоял первый православный храм в Болдине - во имя Архангела Михаила, построенный в начале XVII века далекими предками поэта, получившими эти земли в вотчину. Неподалеку находился и "боярский двор". Геннадий Иванович всегда мечтал отметить мемориальным памятным знаком это место, откуда "есть пошло Болдино". В его архиве сохранились папки с проектными материалами по часовне, среди них - составленная им обширная историческая справка, подборка различных изображений памятников храмового деревянного зодчества - возможных аналогов будущей часовни, какой она представлялась ему.

В генеральный план развития заповедника, который разрабатывался в 1980-х годах, - конечно же, при самом активном участии директора музея - было внесено несколько новых экскурсионных маршрутов, и прежде всего от Болдина до Львовки - второй пушкинской усадьбы, сохранившейся в округе. Однако общая ситуация 1990-х годов не позволила и думать о том, чтобы провести полноценные реставрационные работы во Львовке и открыть там музей. Тем не менее Геннадию Ивановичу все-таки удалось обеспечить подготовку проекта реставрации львовского усадебного дома. В середине 2000-х, уже уйдя с директорского поста, он контролировал и направлял ход реставрационных работ. Я, в тот период зав. филиалом во Львовке, знала, что в сложные моменты всегда могу обратиться к нему за советом. Он никогда не отказывался поехать вместе со мной на место реставрации. Приближаясь к дому, мы обычно слышали уважительное: "Старый директор приехал" - и к нам подходили рабочие. Несмотря на возраст и больные ноги, он взбирался по приставной лестнице на второй этаж, вникал в очередную реставрационную проблему, помогал найти ее решение. Когда реставрация дома была закончена, он принял самое заинтересованное участие в оформлении экспозиции. Это было нашей давней мечтой - открыть здесь музей литературных героев по болдинским "Повестям Белкина": уж очень отвечала вся атмосфера этого уединенного поэтического уголка сюжетам и настроению пушкинских новелл из усадебной жизни. Многие скептически относились к идее создания такого музея. Но практически сразу после открытия популярность нового экскурсионного маршрута стала очевидной - насколько мне известно, так остается и по сей день.

В последние годы Геннадий Иванович по-прежнему был постоянно загружен делами: будучи заместителем по научной работе, занимался организацией "Болдинских чтений", подготовкой музейных изданий, всегда участвовал в оформлении новых выставок, много сил уходило на текущую "бумажную" работу. Не хватало времени на главное, чем ему хотелось бы заняться, - собрать и систематизировать свои записи, размышления по поводу важнейших проблем по истории и реставрации музейных объектов, наконец, просто написать воспоминания о минувших десятилетиях своей работы в заповеднике. Признаюсь, мне это казалось досадно, но, когда я заводила об этом речь, он отвечал: "Не переживай. Всегда найдется тот, кто напишет, но не всегда найдется тот, кто сделает. А мы с тобой сделали все, что могли, на сто процентов".

Он старался не придавать значения проблемам со здоровьем - привык за долгие годы обращаться к врачам только в самых крайних случаях. Когда обратился к ним в последний раз, в июле 2008-го, оказалось слишком поздно: он провел полмесяца в больнице, перенес операцию, но не выдержало сердце. Мало достойно прожить свою жизнь на этой земле, нужно уметь с достоинством уйти из нее. Он не просто с поразительным терпением переносил боль, не просто не проявил ни малейших признаков малодушия, слабости, ожесточения или отчаяния. Он уходил с просветленной душой и любовью к тем, кого оставлял по эту сторону бытия. Только однажды - это была самая тяжелая бессонная ночь - забывшись, тяжело застонал, а очнувшись, сказал мне: "Знаешь, я видел себя на кладбище кораблей". Тенью из прошлого пришел этот образ. Закончился бег парусника по просторам, казавшимся когда-то безбрежными, - он был то воодушевленным и радостным, то полным испытаний. Но, может быть, где-то там, в ином мире, продолжает плыть, сверкая парусами, не подвластный разрушительной силе времени и стихий гордый корабль, хранимый ею, Фрези Грант, Бегущей по волнам. Болдино. 2014

[Журнал N27]
[Журнал "Нижегородский музей"]

В начало | Поиск| Карта сайта | E-mail| Социальная сеть BK
Copyright © 2000-2016 Музей ННГУ, ННГУ
[Для зарегистрированных пользователей]
8